Хмель свободы

Задов, Махно и еще несколько человек сидели на крыше бронеплощадки рядом с орудийной башней. Постукивали на стыках колеса. Перегруженный бронепоезд двигался медленно.

– Слушай, шо это за «Анархист Коц»? – спросил Махно у Левки. – Кто такой? Ничего про такого не слыхал.

– А бес его знает, – пробасил Левка. – В России сейчас анархистов, як блинов на Масленицу.

– Ты, Левка, все про блины, – заметил сосед, перепоясанный пулеметными лентами. – Давай лучше про мацу…

– Мацу не люблю. Сухость одна и хруст.

Окружающие расхохотались.

– Не надо, братцы, про жратву, – попросил кто-то. – Бо вже живот втянуло, як у той блудной собаки.

– Буде станция – розживемся! – ободрил «братков» Задов.

– И все-таки, – не унимался Махно, которого пока еще не слишком волновала мысль о еде, – кто ж он такой, этот Коц? Я почти всех известных анархистов знаю. Чем прославился?

Пожав плечами, Левка постучал массивной самодельной бомбой по броне орудийной башни.

– Чого грюкаете, дармоеды безбилетни? – весело спросил он.

– Тут, братишка, есть интерес насчет этого Коца. Шо за анархист? Чим прославывся? – обратился к нему Левка.

– Колеса крутятся, шо вам ще надо? – удивился моряк.

– Не скажи! Желаем знать своих героев, – ответил Левка.

– То не Коц, а Коцюба.

– Коцюба? – Нестор удивленно пожал плечами. – Кто-нибудь слыхав про таку знаменитость?

– Ни!

– Не знаем. Хто такой?

Морячок сбил набок бескозырку:

– Так це ж я и есть Коцюба… Краски, понимаеш, трошкы не хватило. В Царыцыни розживусь – домалюю.

– Краской разживешься и напишешь: «Анархист Кропоткин»! – строго сказал Махно.

Морячок задумался, стал загибать пальцы, считать. Покачал головой:

– Ни, не намалюю. Буквов багато, не вместяться.

– И чим же ты, Коцюба, так прославывся, шо на нашем революционном бронепоезди свою фамилию желаешь увековечить? – так же строго, как и Махно, спросил у морячка Левка.

– Чим-чим? – даже обиделся морячок. – А цым… як його… Ну, хлеб ростыв, диток тринадцать душ… и цее… два года комендором при орудии.

– Ну, орудие – это щас не в счет. Теперь все чи при орудии, чи при пулемети. Жизнь така, – размышлял Левка.