Хмель свободы

Какой-то казачок подбежал к Махно:

– Чуешь, землячок? Продай седло! Оно тебе все равно уже без надобностев!

– Бери, – махнул рукой Нестор.

Тот быстро и деловито снял с убитой лошади седло, взвалил его себе на плечо, бросился догонять ушедших вперед товарищей.

– Ну, шо ж, братишка! Прощевай. А то, может, с нами? – спросил «борец». – Голодать не будешь, клянусь Одессой!

Махно все так же неподвижно сидел на крыльце, отрешенно глядя куда-то в пространство перед собой. Он не хотел сейчас ни чьего-то внимания, ни участия, ни сочувственных разговоров…

В одинокой хатке, которая как бы отделилась от большого приднепровского села, горел огонек.

Сейчас была поздняя весна восемнадцатого, но капитан, одетый как простой селянин, шел к этому огоньку крадучись, вглядываясь в сумерки зоркими глазами фронтовика.

Постучал в окошко.

Дверь открылась сразу же, и «ведьма» Мария обхватила рослого красавца-капитана руками, приникла к нему.

– Я знала, шо це ты, – шептала она. – Знала, шо ще вернешься…

И он целовал ее страстно и нежно. Оглянувшись, закрыл за собой дверь.

– На одну ничь? – спросила она.

– Да.

– А шо ж так?

– Надо успеть проскочить через немцев.

– А шо тоби германа бояться? Оны з офицерамы дружать.

Он оглядел хату. Ничего здесь не изменилось с тех зимних дней и ночей.

– Я не для того с ними три года воевал, чтоб теперь дружить.

– Шляхетська в тебе кровь, – усмехнулась Мария. Она быстро поставила на стол тарелку с дымящимся борщом, нарезала хлеба, прижимая каравай к высокой крепкой груди.

– Ты словно ждала кого-то…

– Тебя, – счастливо засмеялась она и объяснила: – Я ж ведьма. Чуяла!

Но лицо ее то и дело мрачнело. Он между тем жадно ел.

– И куда ж теперь? Опять на Дон?

– Не знаю. Наверно. Казаки уже нахлебались советской власти. Приютят.

Она стояла рядом, наблюдая, как Данилевский расправляется с борщом.

– Постой! – Капитан отставил тарелку, присмотрелся, положил руку на ее живот. – Что, правда? – спросил он, поводя ладонью и ощущая нечто новое в линиях ее тела.

– А чего ж неправда? – усмехнулась она. – Сильно я тогда на печи тебя отогрела. Од души.

Данилевский встал, прижал ее к себе, стал целовать волосы, уши.

– Ты радый?

– Радый, – ответил он.