Горькое похмелье

– А у вас письма Шмидтовы какие-нибудь есть? – спросил прямолинейный Махно, полному доверию которого мешало обилие генеральских и адмиральских эполет на многочисленных портретах.

Евгения Александровна протянула вождю анархистов перевязанную лентой пачку писем, одну из многих, хранившихся в секретере. Нестор отдал пачку Галке – учительница быстрей разберется.

Пока жена читала, он вглядывался в портрет несомненно самого важного генерала, с неисчислимым количеством русских и каких-то непонятных иностранных сверкающих орденов.

– А этот? – поинтересовался батько. – Дуже серьезный.

– Это дядя. Алексей Андреевич. Глава семьи.

– Расстреляли?

– Умер своей смертью. Не за что было расстреливать, – объяснила хозяйка, словно не знала, что для расстрела больше не нужны были причины.

Как могла, она объяснила, что Алексей Андреевич – ученый, путешественник, член многих академий, заведующий отделом математической географии у Семёнова-Тян-Шанского, составитель первой гипсометрической карты России, проектировщик Великой Сибирской дороги, первооткрыватель Курской магнитной аномалии, вычисленной математически, основатель новой теории Среднерусской возвышенности, участник и руководитель многих экспедиций…

Махно понял все сказанное лишь наполовину.

Он не столько слушал хозяйку, сколько смотрел на Галину. Он видел, как по щекам жены потекли слезы: а ведь он уже убедился, что характер у подруги достаточно суров. Но история любви, изложенная в письмах, видимо, по-настоящему тронула молодую женщину.

И это решило судьбу особняка и его хозяйки.

– От шо, – решительно сказал Махно, вставая. – Тут теперь будет музей лейтенанта Шмидта. А гражданка Тилло назначается директором и хранителем. Дом этот занимать под жилье чи ще под шо-нибудь запрещается. Вещи трогать и тем более выносить тоже запрещается под страхом смертной казни… – Он повернулся к Лашкевичу, все надежды которого на какую-либо конфискацию теперь лопнули: – Составь, Тимош, такую бумагу, шоб… поставь печати, я подпишу.

 – Он еще немного в задумчивости походил по комнате, рассматривая портреты, обернулся к Щусю: – Федос, а той кителек, шо ты мне из Либерсдорфу привез – где он?

– Тут, в обози, батько.

– Доставь! И шоб со всем, шо на нём было.

– Я мигом.

И действительно, минут через десять запыхавшийся Щусь ввалился в комнату и, кивком отозвав Нестора в сумеречный угол, вручил ему узелок. Нестор его развернул, убедился, что все знаки орденов и медалей на месте.