Победителей не судят

– А кому дано?

Марина поставила на стол тарелку с сосисками, отдельно миску с капустой, блюдце с нарезанным хлебом, молча положила вилку, правда, чуть громче, чем следовало, с заметным вызовом, который Касьянин тоже заметил и оценил. Придвинув табуретку, Марина села на нее, сложила на столе руки и посмотрела Касьянину в глаза.

– Так что там со старушкой? – спросила она. – Бабуля получила удовольствие?

– К сожалению, этого не удалось установить.

– Почему?

– Ее задушили.

– Какой кошмар! – воскликнула Марина. – А как же ты узнал, что ее изнасиловали?

– Видишь ли, есть некоторые признаки, которые позволяют сделать такой вывод. Прежде всего…

– Ты хочешь прямо сейчас о них рассказать?

– Могу и попозже, – Касьянин пожал плечами и придвинул к себе миску с капустой.

– Приятного аппетита, – Марина поднялась.

– А ты не будешь?

– Я уже… Сериал начинается, – Марина показала глазами на часы.

– Как знаешь, – пробормотал Касьянин и не мог не отметить, что ему приятно побыть одному, не торопясь, перекусить перед тем, как отправиться на прогулку с Яшкой. Он и сам удивился, поймав себя на этом мимолетном чувстве – ему, оказывается, лучше ужинать в одиночку, нежели с женой. Как-то легче, беззаботнее. Приподнявшись, он прикрыл кухонную дверь поплотнее, чтобы не слышать страстных, но каких-то придурковатых воплей и стонов южноамериканских красавиц и красавцев, которые вот уже вторую сотню серий выясняли свои отношения среди скал, у барных стоек, на белоснежных простынях, в квартирах, напоминающих затоваренные мебельные магазины.

Так уж сложилось, что выгуливать собак во дворе решались немногие – всегда находилось две-три старухи, которые, свесившись с балконов, орали о том, что, дескать, дышать нечем, что весь двор загажен, что только собаки могут радоваться жизни, а им на старости лет остается только вынюхивать собачье дерьмо.

Конечно, на все эти старушечьи крики можно было не обращать внимания, но для этого требовались силы, твердость духа, готовность проявить волю и непреклонность. Конечно, все это можно было в себе найти и утвердиться, но радости уже не было, не было той беззаботной, легкой радости, которая обычно накатывала на Касьянина, когда он уже в сумерках выходил из дома.