Последний спартанец. Разгромить Ксеркса!

Против выступил лишь коринфянин Адимант.

– На прибрежных скалах у персов расставлены дозорные, – сказал Адимант, – поэтому нашему флоту не удастся подойти незаметно к мысу Гриба. Даже если нам удастся уничтожить суда киликийцев, на обратном пути к мысу Артемисий на нас может навалиться весь флот Ксеркса.

– Война без риска не бывает, друг мой, – промолвил Еврибиад, тем самым выражая свою поддержку Фемистоклу. – Тем более война на море.

Правда, Еврибиад внес поправку в план Фемистокла, объявив, что впереди пойдут спартанские и эгинские триеры.

Афинским кораблям Еврибиад отвел место на флангах. Центр боевого построения он уступил коринфянам, в аръергарде поставил все прочие эллинские триеры.

По первоначальному плану Фемистокла спартанские и эгинские корабли должны были находиться в центре вместе с коринфскими судами, афинские же триеры должны были располагаться в голове и на флангах.

Фемистокл ни словом не возразил Еврибиаду, понимая, что тому не терпится оказаться на острие атаки.

Когда началось обсуждение относительно судьбы пленников, то Адимант предложил перебить их, а Фемистокл настаивал на отсылке в Коринф, где заседает совет из представителей тех греческих государств, кои объявили войну Ксерксу.

И опять Еврибиад поддержал Фемистокла, к неудовольствию Адиманта. Отсылкой пленников в Коринф Еврибиад хотел показать представителям Спарты в Синедрионе, что при его главенстве эллинский флот добился кое-каких успехов на море.

Знатных пленников без промедления отправили на «Саламинии» в Коринф.

С утра море было спокойно, но над западными горами собирались мрачные тучи, а это говорило о том, что погода может испортиться.

Всех прочих пленников эллины уступили эвбейцам, которые угнали их в каменоломни, расположенные в центральных областях острова.

Во второй половине дня был дан трубный сигнал садиться на корабли и выходить в море.

Еврибиад вышел из палатки, облаченный в боевой наряд, с мечом при бедре и с копьем в руке. Слуга-илот нес за ним его шлем и большой красный щит.

Лекарь успел торопливо сунуть Еврибиаду чашу с каким-то целебным снадобьем, которую тот осушил на ходу. Несмотря на то что Еврибиад держался уверенно и прямо, по его бледному лицу было видно, что он недомогает.

Косые лучи низкого вечернего солнца заиграли яркими бликами на медном панцире Еврибиада и на его бронзовых поножах, едва он вышел из тени деревьев на широкий галечный пляж. Спартанские триеры уже были спущены на воду.