Дорогая эрцеллет, успокойся!

Слишком часто вспоминала о нём, мотивируя себя не бросать попытки расшифровать Алексову писанину – и вот, пожалуйста. Вечно словно бы невинный и юный, словно мальчишка, ищущий забав и приключений, как всегда весёлый и очень ласковый, он говорил ей что-то во сне. Что-то доверял и просил сохранить в тайне.

И теперь она чувствовала себя, как если бы ей дали в руки мечту и тут же забрали. Неопределённые высказывания Сапфира о возвращении любимого папочки Брианы наводили на мысль о том, что он может и вовсе не вернуться.

Пробуждение вернуло все опасения.

…Но какую тайну?.. Может, дело в его последнем письме?

Пришлось как можно неслышнее прокрасться из спальни Алекса и покопаться в своих старых вещах, чтобы найти тысячу раз перечитанный лист бумаги с гербом Т-замка, центральной титульной собственности Кардифа, откуда он написал ей однажды. Впрочем, чтобы запутать следы, он мог специально послать серва за уникально оформленной бумагой. Но пятьдесят шесть лет тому фабричное производство наверняка ещё не пришло в себя после окончания войны настолько, чтобы печатать какому-то нищему маркизу, пусть и сыну предводителя крылатых, стильные завитушки на ароматных листках.

А в самом Т-замке скорее всего не сохранилось ни одной целой чашки, не то, что книг или других вещей с Кардифским гербом и вензелем. Так откуда у него этот, похоже, раритет? Сомнительно, чтобы, словно ветром носимый из постели в постель, он имел при себе на редкий случай сохранённую бумагу.

Бриана вглядывалась и вглядывалась в текст, ища мелкие, ранее не замеченные знаки – это сто пятьдесят недель разгадывания тайнописи Алекса сделали её подозрительной и излишне внимательной там, где чаще всего это было не нужно.

"Милая малышка, с сожалением вынужден сообщить о том, что моё сердце разбито окончательно, и я не намерен больше держаться в семье одним лишь лицемерием. Пусть моё бегство трусливо и излишне скоропалительно, но опасаясь навредить тебе и окружающим видом, разлагающим надежды, раздражённым и скорбным, я с твоего благословения или же равнодушия, прощаюсь, быть может, навсегда".

– Животное, – вырвалось у Брианы.

Сколько, должно быть, подобных писем он отправил по разным адресам, нисколько на самом деле не заботясь о чувствах получательниц.

"Не намерен, держаться, лицемерием, равнодушия, навсегда!" – дочь выделяла про себя особенно ранящие слова отца и повторяла их до тех пор, пока яркость впечатления об отце, как о хладнокровном гаде, не угасла.