Под знаменем Воробья

– Какой такой порядок? И чем это ваш порядок лучше того, что заведен у здешних людишек?

– Ну чего ты ко мне пристал, – наконец-то окрысилась на эльфа Ннаонна, – говорю же тебе, порядок такой. Мы вампиры, так? Нам от предков завещано – совершать над плененными людьми обряд и… и… и… Вампиры мы. А они люди! Люди не должны быть как вампиры! Вот…

– М-да… – включился в разговор Ингви. – Это точно. Как ты хорошо сказала: «люди не должны быть как вампиры…»

– Да! – как-то судорожно выкрикнула девушка. – Да…

– Интересно, – продолжил Ингви, – о людях я уже узнал мно-ого нового за последний год.

– Вот именно. Коннахья мне говорил о реликвии рода. Там, в подвалах башни. Ингви, ты помнишь, что мне обещал?

– Помню…

– Так вот, при первой же возможности – меня в Замок Вампиров, ясно?

– Да ясно, ясно…

– А мне вот не ясно, – подал голос Кендаг, – то, что для родичей Ннаонны – нормально, для этих людей, значит – варварство… и это… язычество, так получается?

– Тебе никогда ничего не ясно, – подколол приятеля эльф, – все очень даже просто.

– Вижу… Я вижу, что Ннаонна наша становится все больше похожа на эльфа.

– Вот еще! – возмутилась Ннаонна.

– Вот еще! – возмутился Филька. – Эльфов с черными волосами не бывает… Хотя…

– Хватит, – Ннаонна ударила кулачком по поручню, – хватит этих глупостей! Я – вампир, ясно вам? Не эльф, не человек – вампир! Я похожа не на эльфа, а на вампира… Я на маму похожа… Мне Коннахья говорил.

* * *

Принц Малых гор задумчиво почесал щеку и произнес:

– Итак, сыр рыцарь, вы ныне – в благородном поиске.

– Точно так, ваша светлость! – бодро ответствовал сэр Медр ок-Рабон, третий сын своего батюшки, владельца болот, лужаек и развалин, носящих гордое имя «замок Рабон».

Медр, конечно, не мог рассчитывать на приличную долю в наследстве – и не собирался этого делать. Пусть старшие братья делят крохи и отбиваются от набегов соседей – хулиганистых ок-Ренгов и ок-Тральтов. А он вытребовал в качестве компенсации за отказ от доли в наследстве парнишку-конюха, лошадь, старые доспехи – и отправился странствовать. Странствия, или, как принято было выражаться здесь, «благородный поиск», длились уже четвертый год.