Тамбовские повести

Луна светила ярко, было хорошо видно. Рассказывал Игнат так: «Подполз, смотрю и вновь меня страх взял от увиденного и услышанного. Волос от страха у меня на голове зашевелился. Лежит Ёшка на могильном холмике, обняв его и каким-то страшным тоскующим голосом, просящим, придушенным голосом молит Бога, чтобы разверзлась земля и пропустила его, Ёшку, к любимой…»

Долго лежал Игнат, не шевелясь от страха неведомого досель; не мог подняться или шевельнуть рукой, как будто какая-то сила неведомая и страшная прижала его к земле! Даже дышать трудно стало.

Медленно поднялся Ёшка с холмика, со страшным стоном воздел руки к ночному небу – нездоровым, страшным блеском горели глаза его. Тёмные круги вокруг глаз резко выделялись при лунном свете. Страшное лицо исказилось, приоткрылся заросший бородой рот, блеснув оскалом зубов. Хриплое, непонятное, но как почувствовал сосед, сердитое что-то вырвалось из груди Ёшки. Сжав кулаки, долго потрясал он ими над землёю. Потом медленно опустил руки, повернулся, тихо с поникшей покорно головой, как-то вдруг весь, уменьшившись ростом, опустив безнадежно плечи, всхлипывая, словно малое дитя, медленно пошел в сторону села.

Замерев от всего увиденного, долго лежал Игнат, а когда прошли испуг, когтистая оцепенелость и страх, приподнялся и встал на колени. Трижды осенил себя крестным знамением.

Забыв про корову, трусцой, побежал домой, постоянно оглядываясь назад, на кладбище, словно бы кто с горящими могильными глазами, грозил ему костлявым кулаком оттуда.

Жена, ожидавшая мужа, с удивлением и испугом в глазах, уставившись на Игната, пробормотала, что корова возвернулась…

– Что с тобой, Игнаша, на тебе лица нет? Весь, как мел, бледный и белый, аж синевой отдает… Али что случилось? – переходя на шёпот и медленно садясь на лавку пробормотала жена. Игнат поманил жену в сени, чтобы от их разговора не проснулись дети, и поведал ей обо всём увиденном и услышанном на кладбище. «Досель ноги трясутся, – продолжал Игнат.

С той поры меньше стал Ёшка работать, плохо стал следить за хозяйством, а вскоре и совсем перестал ходить за живностью. Сюда под осень, обошёл ближние дворы соседей: наказывал в каждой избе, чтобы забрали хозяйскую живность, а то ведь «похарчится» животина. «А из меня таперчи плохой хозяин.