Встречи и расставания

– Гурьев, ты будешь фараоном, а меня, скорее всего, примут за твою наложницу, – безлико сказала Надя, обжигая его щеку своим дыханием.

– Пусть принимают, – послушно согласился он.

– А почему любовниц любят больше?

– Отдохни… Не думай ни о чём…

– А я хочу, чтобы и потом знали, что я была твоей женой…

– Пустыня чудес, – раздался голос Ирочки Беловёрстовой.

И Еремей Осипович не выдержал, поднял голову, взглядом обнял девичью фигуру и лишь потом заметил то, чем восторгалась Ирочка Беловёрстова.

– Ничего себе, – с хрипотцой резюмировал он. – Представление продолжается…

– Ну уж увольте меня от этой порнографии, – ворчливо проскрежетала Кира Евсеевна и, не в силах совладать с любопытством, тоже выдвинулась из тени.

Тяжело, неприлично всхрапнула Войкова.

– Гурьев!

Голос Киры Евсеевны был тревожным.

– Гурьев, взгляни!..

Гурьев неохотно пополз ногами вперёд в огнедышащую печь, не найдя в себе сил чертыхнуться, сел, закрыв глаза, пережидая, пока оттечёт ударившая в голову кровь.

– Гурьев, это не мираж! – Голос Киры Евсеевны пресёкся. – Гурьев, это…

Поднялся Сирош, глубоко втянул ноздрями воздух. Узкие азиатские глаза его превратились в две тонкие щели, но Гурьев разглядел в них то, что должно было быть и в его глазах, – тревогу.

– Рюкзаки – в серёдку, женщины, устраивайтесь вокруг Нади, быстро, – приказал Гурьев и бросился стаскивать рюкзаки.

Следом заторопились Сирош и ничего не понимающий Еремей Осипович, а Кира Евсеевна уже заталкивала под полог удивлённую Ирочку Беловёрстову, бесцеремонно перевернула лежащую Войкову и сама стала расставлять рюкзаки кругом, словно сооружая шутейную крепость.

Туча расширяющимся гигантским языком уже приблизилась к солнцу, и Гурьев, оглядывая потемневшие, безмолвно-напряжённые барханы, вспомнил сказку о проглотившем светило крокодиле, которая пугала его сейчас так же, как в детстве.

– Не выдержит, – негромко произнёс Сирош, кивая на прижатые рюкзаками углы тента.

Гурьев лёг на угол, обернул конец палатки вокруг себя, а Сирош и всё ещё ничего не понимающий Еремей Осипович вслед за ним легли в двух других углах, изображая собой бессильные здесь колья.