Встречи и расставания

И Гурьев первым стал стягивать рубашку, понимая, что и в самом деле так надо.

Скоро они все, в чём мать родила, стояли, плотно прижавшись друг к другу, а сверху полилась вода, липкая на ощупь. Полилась обильно, неэкономно, и Кира Евсеевна не выдержала, проворчала:

– Что же они так открыли…

А Войкова тут же прыснула, шлёпнула пониже спины Ирочку Беловёрстову:

– Во, бабы, прям оргия… Только все квелые, как покойники…

– Помолчала бы, – сказала Кира Евсеевна, поворачиваясь и раздвигая бёдрами Еремея Осиповича и Надю.

– А Сирош ничего, – оптимистично произнесла Войкова. – Бравенький. Значит, и мы в порядке будем. Не знаю, как мужики, с ихними пистолетами, а мы, бабоньки, всегда справными будем.

И она опять хихикнула, словно всхлипнула.

И Гурьев подумал, что у неё может начаться истерика, и погладил ладонью по литой спине.

Войкова замерла.

Он ещё несколько раз провёл сверху вниз, из-за жидкости не чувствуя пальцами её кожи, и вспомнил тот давний мираж.

– Это было предупреждение. Знамение, – прошептала Надя. – Это – мы сейчас…

Кто-то всхлипнул.

Потом ещё раз.

И тело Еремея Осиповича затряслось, стало соскальзывать вниз. Кира Евсеевна и Ирочка Беловёрстова подхватили его под руки, помогая выплакаться, понимая и прощая. Только до Войковой не дошла причина, и она хотела выразить презрение, но тут вода перестала литься, дверь открылась.

Сирош протянул им нечто похожее на халаты, все одинаковые, и они стали закутываться в них.

Выходили, садились на скамейку вдоль борта, не чувствуя облегчения, но довольные относительной прохладой.

Машина тронулась, закачалась на барханах.

Сирош указал на свисающие упругие петли, и каждый вцепился в них, стараясь не задевать соседей. А Гурьев наклонился к Сирошу, спросил:

– Ты-то как?

– Есть маленько… – кивнул тот. – Знаешь, о чём я?

– Да. – Гурьев помолчал. – Все знают.

– Там у них всё есть, оборудование, всё как надо, мне уже делали, ещё будут…

– Это облако, буря…

– Испытания, – согласно кивнул Сирош.

– Крепко хватанули, – произнёс Гурьев и, откинувшись, прикрыл глаза.

Опять навалилась слабость. Тошнило и ничего не хотелось. Даже вспоминать то, что когда-то учили об облучении, рентгенах, уровнях, болезни… Свободной рукой он приобнял Надю. Покачивался в этой странной машине и видел перед собой то пронизанный солнцем знойно-зелёный двор Хатема.