Жребий изгоев. Всеслав Чародей – 1

Сжав зубы до скрипа, княжич, четырнадцатилетний мальчишка, выговаривал худому попу, впившись чёрным от ярости взглядом в кроткие иудейские глаза:

– Ты, поп, с матерью моей так говорить не смей! – кулаки сами сжимались, ногти впивались в уже загрубелые от меча ладони. – Ты – чужеземец безродный! А она – княгиня!

Едва увела княгиня Адель пылкого мальчишку, цепляясь за рукав рубахи, гладя по плечу и говоря что-то успокоительное. Но ссора подействовала – священник больше не отваживался говорить с княгиней наставительно в присутствии обоих её сыновей – и Судислава, и Похвиста.

Опасался, ворон чёрный, – Судислав и теперь не мог думать об этом без злорадства.

Хихикнул по-старчески. Покосился на Колюту – гридень тоже ухмылялся. Старики за годы научились понимать друг друга без лишних слов, благо Колюта служил при Судиславе и тогда, когда князь сидел в порубе Ярославлем. Мотался по Плескову, стараясь хоть как-то облегчить затворную жизнь своего господина, хоть чем-то его порадовать.

В порубе…

Судислав невольно вспомнил годы, проведённые в заточении.

Двадцать три года.

Четверть века.

Почти полжизни.

Владимир не сумел сломить духа своего пасынка. Так же как и духа другого пасынка – Святополка. Так же, как и духа старшего сына своего – Изяслава, так и не простившего отцу гибель дядьёв и деда, не простившего и надругательства над матерью.

Судиславу не досталось такой неукротимой духом матери, какой была для Изяслава Рогнеда. Княжич сам постарался стать несгибаемым.

И стал, насколь ему удалось.

Он не сумел до конца устоять под давлением новой веры. Мало ему было отчима, который давил и вынуждал («Если же кто не станет креститься – будет враг мне!»), так ещё и мать христианка была. Добро было Изяславу от крещения в кривской земле скрываться – туда и по доброму-то времени не вдруг доберёшься.

И ему, Судиславу, пришлось креститься. На словах. Втайне княжич по-прежнему чтил Перуна и Велеса. Отчиму пришлось глядеть сквозь пальцы. Терпел его Владимир.

Отчего-то помнились сейчас только дела государские, совсем не вспоминалась семья.