Мальчики из провинции

Будто бы атаман башкирский, Кинзя Арсланов, деду Шуркиному то ли крёстный (как может быть крёстным башкир-магометанин – сплетники не знали и сами), то ли отчим (какой отчим может быть у человека при живом отце – не знали тоже), то ли побратим (какое побратимство может быть между мальчишкой и пожилым головорезом – непонятно было) и свою, башкирскую нечисть уговорил тот клад посторожить.

Будто бы заклят тот клад на сорок голов, а первая уже сгинула – прадеда Шуркиного, запоротого насмерть солдатами Михельсона.

А другая – самого Чики голова, на кол в Уфе насаженная полвека назад.

Будто бы ищут Чикины друзья тот клад, а найти всё никак не могут. А дед Шуркин, который спасся, когда бунт громили, знает что-то да молчит – себе дороже язык распускать.

Разное болтали.

Полвека миновало. Чего и не наболтать-то… тем более, что прадеда Шуркиного и на свете нет как раз эти самые полвека, а дед Шуркин и впрямь помалкивает каменно, даже когда подвыпьет. Впрочем, и выпивал Шуркин дед всё реже.

А только мечтал Шурка не о сокровище. О воле мечтал.

– Я бы развернулся там, с Морганом этим! – договорил Шурка, по-прежнему мечтательно глядя в огонь. И, глянув на него, хотелось верить – и в то, что его прадед и дед и вправду разбойничали с Чикой, и в то, что он и вправду развернулся бы на службе у Моргана. – А, Гриш? Развернулись бы?

– Развернулись бы, – насмешливо сказал Савка, щурясь на огонь. – Только вот нету больше тех пиратов. Кончились.

– Можно на флот служить пойти, – негромко сказал Гришка.

Так говорят про свою мечту – тихо и осторожно.

– Верно! – согласился Шурка. – И пойдём!

– Можно и пойти, – сказал Савка с ядом. Глянул так, словно пакость собирался сделать. Или сказать. – Только вот ты-то, Гриш, офицером на флоте будешь, а ты, Шурочка – матросом. И будет Гришка тебе за провинности спину полировать плетью. Ну или чем там. Враз про французские красивые побасенки забудете небось.

Шурка, наливаясь бурой кровью (видно было даже при свете костра), открыл было рот, чтобы что-то сказать в ответ, но тут подала голос его сестра, Маруська – худенькая девчонка тринадцати лет, единственная девчонка в их ночном.

Она сидела с другой стороны костра, прямо напротив Гришки, и всё время, пока он читал, молчала, неотрывно глядя на него сквозь костёр и сквозь упавшие на лоб темно-рыжие волосы, такие же, как у брата.

– Тебе не нравится, – ты не слушай, – отрезала она.