Маска, я вас…

То есть сотрудничество с хлопцем всяко выходило при особой привилегии.

– Мы еще посмотрим, кто исполнит коду! – было сказано с прищуром глаз.

–

Минуточку, а как поживает дедуктивный метод, которым излюбленный Ниро владеет нимало не хуже Холмса? Иными словами, чем озабочен наш верный друг Михалко?.. Таким образом, получите: ведать конферансом на знаменитом представлении уловчил назначение именно он, – понеже быти обладатель милицейского, луженого голоса (считалось, что в органы парня взяли исключительно по этой причине – «В пустой бочке звона больше», ставила диагноз бесцеремонная Нюся).

– У Герки-то какова фамилия? – спросил Михайло на одной из репетиций Юру Зазулина. И то, объявлять артиста как-то следовало.

– Да откуда у него фамилия – «не пришей рукав» какая-нибудь.

Миша угукнул, поскучнел. Вяло пошел оглядывать сцену, примеряясь, видать, к действу. Вдруг замер, брови стиснулись, соорудив глубокую морщину, явно что-то засвербело. Рот открылся, парень втянул голову в плечи, глаза стали круглыми и выпуклыми, точно у земноводного.

Вот что ударило в голову… Герина пристройка, где в разведочном обстоятельстве употребляли водку. Унылая стена из золистого бруса, иссеченного крупными трещинами, с механическим скарбом, висящим неряшливо на беспорядочных гвоздях. Скудное, не вполне прозрачное окно. И в углу нелепая, когда-то веселенькая, теперь замызганная, потрескавшаяся и с оборванным углом афиша: «Воздушные акробаты, братья Самотновы».

Сколь терпеливо в назойливые вечерние минуты одиночества колдовал Миша над словцом «Фантомас», помня загадочный посыл Герасима: «Вернее так, начать надо с имени.

И с конца». Что он имел в виду – может, перевернуть фамилию? Ну, попробуем: Фантомас, Самотнаф, сам-от-наф. «Чушь какая-то», – так и сяк крутил настырное слово сыщик. Теперь прянуло: Самотнаф – Самотнов. Мамочки дорогие!.. Отчетливо шевельнулись волосы на затылке, спазм стиснул горло, воздух прекратил поступать – сверкнуло: «Я, брат, арию Германа-т еще сполню…»

–

Итак, события наращивались.

Минуты таяли, теснясь к грандиознейшему всех времен и пространств концерту.

Генеральная репетиция была назначена на двадцать девятое сентября шестьдесят седьмого года. Погода произошла так себе: скучно томилось непристойное месиво облаков, ветер был сыр и пронырлив, тонко шевелились ощипанные купы тополей, обиженное тявканье негустых галок усердно интонировало поступь бытия. Сумерки нахлобучились подозрительно скоро.