Иррувим. Много жизней тому назад

Даже в затерянных пещерах – и в тех витали признаки жизни. Это умозрение дало толчок приступу головокружения. В ушах неприятно засаднило. Череда новых для него состояний не намеревалась закачиваться: теперь он оказался заточенным в пространстве, где органы чувств были никчемной принадлежностью. Глаза смотрели, но видели не более, чем если бы он вдруг ослеп. Уши слышали, но до них не долетало даже комариного писка. Единственным свидетельством прежнего мира были небо над головой и твердая почва под ногами.

Побродив еще с полчаса в поисках водопоя и не добыв ничего, кроме мелкого щебня в ботинки, Лойд в мрачном расположении духа рухнул наземь. Туман сгустился на его груди, колеблясь в унисон дыханию. Бессилие овладело телом. Ровную красную линию горизонта поглощал мрак. Пустынная земля медленно погружалась в сон. Не найдя ничего лучше, кроме как тут же обосноваться на ночлег, Шиперо прильнул щекой к пыльной известняковой поверхности. Кайма тумана сомкнулась над головой, и все существо Лойда скрылось под ним, словно схоронившись под перламутровыми океанскими водами.

Сновидение… Прозрачное, как горный хрусталь, озеро, кишащее живностью всех цветов и размеров. Я, парализованный жаждой, бегу к его дразнящей водной ряби. Откуда ни возьмись, плечи пронзили острые, как кинжалы, когти. Рыжий коршун с размахом крыльев дюймов в триста вцепился мертвой хваткой в беспомощное мое тело и, что есть духу, взмыл в воздух. Я видел, как рыбы бессмысленными глазами воззрились на торжество хищного промысла.

Видел, как стада золотистых антилоп отпрянули от водопоя, обеспокоенные развернувшейся прелюдией. Видел, обративши взор к небу, как скривилась в победной гримасе физиономия птицы, преступающей законы природы. А затем я видел, как та же физиономия обратилась восковым ликом таинственного незнакомца в черном макинтоше. Хохоча и брызжа слюной, птица сделала два крутых виража и, тая под палящим солнцем, разомкнула когти.

***

Лойд воспрял ото сна и зажмурился, ощупывая языком сухое нёбо. Будучи одной ногой в стране грез, он во что бы то ни стало решил начать день с поиска продовольствия: «Черт бы побрал эти входы и выходы! Кому полегчает, если я околею от голода?» Однако умонастроению суждено было улетучиться так же стремительно, как оно возникло, ибо, еще не успев подняться, он обнаружил себя со всех сторон окруженным множеством едва различимых ступней.