Моногамия. Книга 3. Половина души

Один рывок, и он во мне. Какой стыд! Какой восхитительный, какой желанный, бесконечно долго ожидаемый позор! Моя личность раздвоилась… или расстроилась? Но, главное, часть меня уже получает наслаждение и… удовлетворение. Меня словно два года мучала жажда, и вот, наконец, я припала к источнику и жадно заглатываю чистую, прохладную воду, её молекулы заполняют мои клетки живительной силой.

Но эйфория проходит быстро, даже слишком. И вот уже реальность давит на нас обоих своей зловещей ясностью – мы переступили черту.

Грань дозволенности, разумности, пристойности. Мы сделали это публично на глазах у всех друзей, приятелей, своих супругов. Невозможно даже представить себе что-либо более омерзительное, чем это.

Омерзительное? Серьёзно? Разве это правильное, подходящее слово? Почему у меня такое чувство, будто я вру себе? Такое уж омерзительное? Это самая восхитительная, самая прекрасная вещь на свете, дарующая жизнь нашим детям, дающая ему силу, уверенность, это сладкое соитие в одно, разве оно может быть омерзительным? Я набираю полные руки его волос, сжимаю их, распрямляю, снова сжимаю: нет ничего более важного для меня во Вселенной, более дорогого, более нужного, ценного.

Есть только мы. Друзья уйдут, дети вылетят из гнезда, приятели рассеются, как дым, останемся только мы в объятиях друг друга – одно целое, две части его, беспощадно раздираемые собственной глупостью в разных направлениях.

Мы плетёмся по берегу медленно и держась за руки.

Не говорим друг другу ни слова. Неизвестно, что будет теперь со мной, с ним, с нашими семьями, с нашей жизнью.

Я нарушаю молчание первой:

– Как мы теперь там появимся?

– Как обычно.

– После того, что мы натворили?

– Чем наглее ведёшь себя, тем сильнее тебя почитают. Помнишь, чему равен интеллект толпы?

– Чему же?

– Интеллекту самого глупого в ней, разделённому на количество человек в толпе.

– Артём и Габриель не заслужили этого.

– Ещё как заслужили.

– Объясни!

– Что тут объяснять, всё ж ясно: есть мы с тобой и есть прихлебатели. Они, как гиены, всегда кружат над теми, кто делает что-то стоящее или обладает им, – сжимает крепче мою руку.

– Ты опять выражаешься абстрактно, жизнь ничему тебя не учит!

– Прямота слишком груба и невежественна.

– Но она спасает от многих недоразумений, а в нашем случае речь идёт о бедствиях!

– Хорошо! Я считаю твоего мужа подставщиком и альфонсом.