Опиум. Вечность после

За широким окном уже почти стемнело – начался «синий час», время фотографов. Цветные огни проезжающих внизу авто расплываются длинными кометами на мокром стекле витрины Старбакса. Наша любовь похожа на этот след – вспыхнула ярко-красной вспышкой и пролетела так быстро, что мы едва успели понять, что произошло. И только в памяти остался её исчезающий след.

– Ева… – он почти шепчет. Звучит так, словно потерял голос. – Ева, прости!

Azaleh – Moonlight

Сложно бороться со слезами, когда они нагло прут, сшибая с ног, не ожидая разрешения на пересечение границы.

– Ева! – Дамиен резко накрывает мою руку своей, как тогда в юности. – Давай наплюём на правила? Давай забьём на мораль?

– Ты пьян! Опять пьян!

– Ты права. Но пьяный я всего лишь озвучиваю свои трезвые мысли!

– Я замужем, Дамиен! У меня есть муж! И обязательства перед ним!

– Ты скала, Ева, – отпускает мою руку и откидывается на спинку сидения. – Я восхищён: не женщина – кремень!

Его глаза неприятно суживаются, и, возможно, будь он трезвым, моя внутренняя рана опалялась бы только этим вот его обиженно-рассерженным взором, но нет же, он ведь ещё и пьёт один бокал за другим.

– Меня удивляет та решимость, с какой ты вышвырнула меня из своей головы и легла в постель к своему Хуану. Почему я, интересно, не могу так же?

– Он не Хуан, он Вейран!

– Один хрен, чурбан с маленьким членом!

– Откуда тебе знать, какой у него член?

– Столкнулись в душевой в джиме, – ржёт.

– И ты пялился на его член?

– Ну, нужно же мне было знать, как теперь развлекается моя Ева!

– Дамиен, ты не можешь думать обо мне в таком ключе!

– Да? И кто же мне запретит?

– Мораль.

– Ах мораль… Чёрта с два твоя мораль заберётся в мои мозги!

– Почему моя?

– Потому что не моя. Ты когда-нибудь задавалась вопросом, а что, в сущности, есть мораль?

– Мораль – это базовые основы человеческого поведения. Устои, основанные на… многовековом опыте и практике.

– Мораль – это свод придуманных кем-то правил. Правил, установленных чьей-то ограниченной мудростью. Люди веками считали, что Земля – центр мира, пока Джордано Бруно не вышел за рамки и не объяснил им реальное положение вещей.

– Я помню его статую на площади цветов в Риме. Мы переводили надпись под ней, и, кажется, там было сказано: «Джордано Бруно – от столетия, которое он предвидел, на том месте, где был зажжён костёр».