Мы все умрем вчера

Но бабулька не обращала на него никакого внимания и отгоняла невидимых мух: «Пошли вон! Пошли вон!»

Ямайке стало смешно и весело, его больше не волновала его дальнейшая судьба. Он знал, что все в его руках.

Глава 11. Кино

Вот это кино! Аннета стояла в кабинете начальника и медленно снимала с себя белую блузку, затем юбочку.

Михаил Сергеевич внимательно наблюдал за происходящим. Его выражение лица было спокойным, и только оттягивание рукой воротничка рубашки, как будто его сдавила удавка, выдавало его нервное состояние.

Девушка сняла черные лакированные туфли и теперь стояла босиком в чулочках с красными бантиками-подвязками. Руками она прикрывала обнаженную грудь. Мужчина подошел к ней и стал страстно ее целовать. Но вдруг его щека загорелась от боли, а в ушах засвистело от резкого шлепка.

И тут он понял, что получил оплеуху. Девушка выскользнула из его рук и исчезла. В недоумении он еще несколько минут не понимал, что произошло, как вдруг увидел висящие в воздухе буквы: «У тебя два варианта: первый – я показываю это кино твоей жене, второй – я отдаю тебе видеосъемку, а ты забираешь из полиции заявление на Мякишева».

– Вот мошенница! Ладно, пусть будет по-твоему, – вслух пробормотал он, – но если Мякишев еще хоть раз… – И, не договорив, стремительно вышел из кабинета.

Глава 12. Освобождение

В камере предварительного заключения было душно. Несколько человек резались в карты, кто-то рассказывал свою историю, как он сюда попал, кто-то просто спал на шконке.

– Эх, раздолье, сторона моя родная!

Эх, раздолье, ты моя одна такая!

Эх, раздолье!

Песня звучала совсем тихо, но она шла из самого сердца, из глубины души и набирала силу.

Мужчины притихли и уставились на парня. Теперь пение стало слышно и за пределами камеры, где нужную тональность подхватил нежный девичий голосок, и гимн свободы полился уже в два голоса.

– Эх, раздолье,

– Отпусти меня на волю!

– Эх, раздолье!

– Разделю с тобою долю.

– Эх, раздолье!

Мужские, охрипшие и простуженные; женские, страстные и непокорные, – голоса уже со всех камер пели в унисон, и уже никто не мог остановить это единство.