Досье генерала Готтберга

Едва начали проверку, подскочил сухощавый энкэвэдэшник из Москвы, с инструкцией устроить показательный расстрел, в целях устрашения. Да и своих приструнить, дабы не очень-то радовались, напомнить о неусыпном оке НКВД. Он уже объявил о своей затее в штабе Шумилова, там отнеслись к ней неодобрительно: и так пролито столько крови, куда еще? К тому же расстреливать безоружных, без суда и следствия?..

– Кто этим будет заниматься? – негодовал Шумилов.

– Найдем, – язвительно успокоил его особист. – Всегда находили, и сейчас найдем.

– Солдат не дам, ни одного человека, – грозно отрезал генерал.

– А мне и не надо, – с ехидной улыбочкой парировал тот. – Среди пленных найдем, и палачи, и жертвы сыщутся.

– Нет, я доложу Рокоссовскому, это просто вакханалия какая-то! – Шумилов взялся за телефон.

– Мне надо пленных, человек с тридцать, – объявил особист Белозерцевой. – Быстренько организуйте. Желательно офицеров.

– А как фамилия, простите? – Катерина Алексеевна насмешливо взглянула на него.

– Чья? – не понял он.

– Ваша, товарищ. Вы откуда, вообще, свалились?

– Майор Суэтин, – сухо ответил энкэвэдэшник. – Прибыл по особому указанию. Имею полномочия.

– Да вы что, опупели, что ли? – не выдержал Хрущев. – Больше заняться нечем?! Какие еще, к черту, полномочия? На бойню?

– Подожди, Никита, – остановила его Белозерцева, – не похоже, что товарищ Суэтин все сам придумал. Надо доложить командующему и уточнить в Москве.

– Но мне приказано, – попробовал возмутиться Суэтин, – мне приказано, не теряя времени…

– Придется потерять, – оборвала его Белозерцева.

Вскоре выяснилось, что Суэтин действительно получил вполне определенные указания, и они исходили с самого верха.

– Да, крепкий орешек, – сокрушался Хрущев, – нашими щипцами его не расколоть. Звони на Лубянку, Катя, – подтолкнул он Белозерцеву по-свойски, под бок.

– Оставь эти пошлости, Никита, – поморщилась Катерина Алексеевна. – У Лаврентия и помоложе меня найдутся, за кем увиваться. Целый Большой театр под боком. Да еще консерватория.

– А я вовсе не то имел в виду, – запротестовал Хрущев. – Я говорю о твоих прошлых заслугах. НКВД должно о них помнить.