Фарфоровый бес

 – Мы ожидали тебя у Марьи Антоновны на Фонтанке!

– Увы, увы, вчера мне выпал черный билет, – вздохнул Олтуфьев, – бабушка попросила меня заехать на Адмиралтейский, чтобы привезти ей кое-что из гардероба, а я имел неосторожность нагрянуть туда перед обедом. Вот все семейство и вцепилось в меня, мол, они собираются к Хвостовым, а у Сашеньки с Наташей нет кавалера. Я отказался ехать наотрез. Так не то что сестрица с подружкой, матушка самолично ударилась в слезы, папенька выступил с нравоучением. Так что пришлось уступить и битых три часа умирать от тоски среди девиц и старух.

Вы вправе осудить меня за дерзость, но после мазурки у Энгельгартов, с которой вы так поспешно удалились, вы больше не навещали нас. Молю о встрече. Жду с нетерпением.

Пощадите.

    А.

Денис растерялся. Очевидно, что письмо было написано Алисой, если судить из рассказа Каховского, именно она ожидала его в экипаже недалеко от манежа.

– Да уж неудача так неудача, – продолжал Бурцев, но, без сомнения, сгорал от любопытства. Он все время привставал на носки, пока Денис читал письмо. – Молодцом только Елизавета Михайловна. Она обходится с твоими родственниками посерьезнее, чем ты. Взяла и переехала к князю Орлову. И что там говорят в обществе – ей все равно!

– Елизавета Михайловна может позволить себе по возрасту, – возразил Каховский и, поправив очки, спросил: – Ну, что там написано, Денис? Ты нам не расскажешь?

– Не расскажу, – строго ответил Денис и, передав Митьку Бурцеву, попросил: – Подождите меня, я вернусь скоро!

– Могу сказать только одно, это не девица Фелис – точно, – заметил Бурцев со значением.

– Лешка, я был бы признателен тебе, если бы свои рассуждения ты держал при себе, – предупредил его Денис и, накинув шинель, направился к выходу.

Шел мелкий, мокрый снег.

Приподняв меховой воротник, Денис спустился по ступеням. Его почти сразу окрикнули.

– Месье Олтуфьев? – шлепая чеботами по раскисшей снежной массе, к кавалергарду подошла молодая женщина в длинном бараньем салопе навыворот, подвязанном ярко-красным кушаком. Голову ее покрывал черный цветастый платок. Лицо женщины, скрытое до самых бровей, покраснело от ветра, на нем бурыми вмятинами проступили оспины.