Шмордонские тайны

А кому не следует – преградят путь шпионы, сидящие в шкафах.

Вечер прошел весело. Шмордонцы были любезны, хозяин ресторана обходителен (особенно, когда узнал об отсутствии Отжима), а то, что Кебаб в туалете набил морду какому-то наглому танковому офицеру, сошло с рук.

Офицер был сильно пьян и сразу после драки забыл о ней, рассказывая посетителям ресторана, будто его разбитый нос вкупе с синяками под глазами – следствие жестокого боя с разгульдяйскими пиратами, в котором он принимал участие, штурмуя своим танком их звездолет.

Утром состоялось торжественное открытие памятника предыдущему императору Шмору Двенадцатому, который, как известно, не стерпев мук поражения от джаппурцев, вставил свою голову в дуло гаубицы и геройски дернул веревочку.

Джем с друзьями наблюдали за этим мероприятием из окон посольства, а для лучшей видимости Кебаб притащил бинокль, который он нашел в вещах Отжима, предварительно хорошо порывшись в них.

На постаменте, вытесанном из черного гранита, стояла настоящая гаубица.

Под ее дулом расположилась парочка скульптур, отлитых в бронзе. Шмор Двенадцатый с короной на голове отдавал честь бороде, торчавшей из окошка бомбы Шмора Великого, и лицо его сияло мужественной значительностью.

Рядом с императором застыла фигура изящной красивой женщины. Крылышки, торчавшие у нее из спины, олицетворяли, по всей видимости, ангельскую сущность участницы скульптурной группы. А цепочка, находившаяся в ее руке, и протягиваемая Шмору Двенадцатому, по мнению скульптора должна была еще более усилить вышеназванное олицетворение.

Тем более, что второй конец цепи был прикреплен к затвору гаубицы и желтый блеск металла рождал предположение, что цепь эта отлита из золота.

– Н-да, – протянул Джем. – Они опять наступили на свои обычные грабли. Герб на бомбе Шмора Великого облизывали до тех пор, пока его не покрыли серебрянкой. Теперь будут с цепью взасос целоваться…

– Да пусть хоть обкусывают, – сказал Хапс. – Лишь бы к нам не лезли.

В бинокль было хорошо видно, какое впечатление открытие монумента произвело на присутствующих. Шмореныш, глядя на своих отца и мать, застывших в бронзе, ревел, разбрызгивая слезы по сторонам, а дон Крендель платочком заботливо утирал ему сопли. Император Шмор Тринадцатый тоже смотрел на памятник, но почему-то был спокоен, хотя фигуры, застывшие на постаменте были ему более, чем знакомы, поскольку представляли собой его жену и, соответственно, отца.