Красный падаван

Заведующий Особым сектором ЦК Александр Николаевич Поскрёбышев – по первой профессии фельдшер, юридическое и экономическое образование получил он много позже – от госпитализации отказался и сейчас руководил рабочими, зорко вертя залеплённой пластырями головой. Восстановление приёмной было почти завершено, оставалось подогнать порожки дверей, ведущих в кабинет Самого.

Иосиф Виссарионович отдыхал внизу. Поскрёбышев знал, что отдых долго не продлится: даже после таких… необычных переговоров, даже мучимый жестокой простудой, Сталин праздности не терпел.

Убеждённый старый большевик, он твёрдо верил в необходимость и благотворность насилия, прежде всего – над самим собой. А постоянная готовность принудить к работе себя даёт право принуждать к ней других. Сталин знал, что люди глупы – если не найдётся что-то или кто-то, способный принудить их стать умными. Железной рукой! Иначе большинство только и делают, что чураются любой разумной мысли и дно бутылки ищут.

Сталин не любил насилие.

К слову, больным Сталин уже не выглядел, словно его исцелило и взбодрило сильнейшее потрясение недавних часов – шутка ли, встреча с братьями по разуму. Ну и что, что эти братья в пух и прах разнесли приёмную? Деревенский парень Поскрёбышев хорошо знал: в большой семье бывает всяко. А космос у них там, судя по всему, большой, да и воюют, похоже, часто.

Девятнадцать километров.

Поскрёбышев покачал головой.

Тысячи планет.

Миллиарды, может быть, миллиарды миллиардов людей.

И при этом – такие провинциальные нравы.

Над Поскрёбышевым частенько посмеивались – за его простоту, некоторую мужиковатость, – но сам он никогда не стеснялся деревенского происхождения, не рвался изобразить тонкую натуру. Всегда помнил: оторвёшься от корней – засохнешь.

Но даже его удивило безмерно: вот так дуриком вломиться в Кремль, как в жалкие воротца какой-нибудь средневековой крепостишки.

Хотя кабинет, конечно, всё одно разгромили.

Александр Николаевич критически осмотрел новодел: всё ли так. Обладая от природы почти абсолютной памятью, он ничего не забывал, но, правду молвить, звук разбиваемой собственным черепом дубовой двери предпочёл бы не вспоминать.