Буковки

Может, залили дрянью из баллончика? Дом, скорее всего, давно заброшен и предназначен под снос, поэтому можно ожидать всего, чего хочешь. А вот верить в чудеса давно пора перестать. Выбраться бы из этой темноты и не переломать ног – вот это уже настоящее чудо.

Темнота на лестнице повсюду. Она растет из камней, как мох. Она стекает по ступеням, как патока. Она свисает с потолка, как паутина, цепляясь за волосы и воротник пальто. Под ногами – непонятная мешанина из грязи, обломков строительного мусора и стекла. К счастью, в этой темноте почти ничего не видно, и о том, что хрустит и дробиться под каблуком ботинка остается только гадать.

Перил у лестницы нет. Странно, что сама лестница еще держится.

Слышен шорох. Никак не пойму, или это я веду себя, как слон в посудной лавке, или этажом выше есть кто-то еще. Но шаги не приближаются, и я, затаив дыхание, иду вперед. Черный цвет я, конечно, люблю больше белого цвета, но слишком долго находится в темноте очень действует на нервы. Особенно тогда, когда не знаешь, чего ждать.

На следующей лестничной клетке горит еще одна лампочка – точная копия той самой, из моего коридора. Дверей здесь нет, но есть грязное оконце с разбитым стеклом. Странно только то, что звук дождя и вовсе, не слышен. Через щель видно улицу, капли бьются, как осколки, но все так тихо, будто кто-то выключил громкость, чтобы спокойно спать.

Плевать на капли, на звук и темноту. Я уже почти выбрался из этого кошмарного места. Я на третьем этаже. Еще немного и все будет позади.

Пусть полиция занимается этим делом, а мной займется психиатр, если не поможет алкоголь.

Ободренный светом я спускаюсь вниз, сразу через несколько ступеней, но не забываю смотреть под ноги. И именно поэтому я увидел надпись не сразу, а лишь тогда, когда почти проскочил ее. Я замер, повременил, шагнул назад, стараясь разглядеть то, что написано на облупившейся, как кожа, стене. Неровным истеричным почерком, черной краской на сером камне было выведено только одно слово.

– «Буковки», – читаю я вслух, удивляясь своему, но такому непривычному голосу, – Буковки…

От слова «буковки» почему-то веяло могильным холодом.

Оно было совсем лишним, абсолютно неподходящим и чужим для этих стен. Как детский смех на кладбище. Как стук в пустой квартире. Как белый лист в рукописи. Из всего, что я видел за это время, только безобидное граффити действительно пробирало до костей, а вот все прочее казалось простым и понятным.

Паническая атака. Это бывает. Я нездоров.