Боя часов я так и не услышал

Местами побитая, выкрошенная, и исцарапанная. Пожелтевший лист бумаги, приклеенный сверху, сообщил нам о том, что поезд из Города в Столицу отбывает с первого и единственного пути через двадцать две минуты, и ходит каждые шесть часов. Снизу стояла печать, поверх которой кто-то написал матерное слово.

– Это слово звучит, как… – начала Люси, но Том перебил ее.

– Это расписание со стены вокзала в Городе, – определил он, – Я его точно узнаю.

Верить Томасу тяжело, он частенько врет, и порою, даже без собственной выгоды, но на этот раз с ним пришлось согласиться: он, на самом деле, бывал за стенами Дома больше, чем многие из нас.

Я перечитал объявление еще раз, закрыл дверь, и распахнул ее заново. На этот раз петли душераздирающе заскрипели, так что я даже поморщился.

В лицо ударила отвратительная вонь мочи, грязи и старой одежды. Черный перекошенный переулок, освещенный парой газовых фонарей заглядывал через дверь прямо в Дом, с присущей таким местам наглостью и бесцеремонностью.

– А это жилая часть Города, – заметила Люси, скривив тонкий носик, – А немного дальше – морг и прозекторская, если я все правильно помню.

Меня сюда водил дедушка на день Рождения.

– Эта дверь – межпространственный портал, действующий между заданными точками, – пожал я плечами, с отвращением разглядывая нищего, который справлял большую нужду в ближайшей канаве, – Не знал, что в нашем Доме кто-то увлекается физикой так глубоко.

– Не умничай, Вили, – отмахнулся Томас, – Ты становишься отвратительно скучным, когда начинаешь говорить эту непонятную ерунду.

– А он может отправлять нас в прошлое и будущее? – вклинилась Люси, – Или все будет так скучно?

– Может быть, но…

– Может, попробуем еще? – с сомнением спросил Томас, которому кладбищенский проулок пришелся совсем не по душе, – Мне здесь что-то не нравится. Давай заново, Вили.

За несколько часов, мы побывали не только в Городе. Дважды гостиная переносила нас на горную вершину, трижды в общественную баню, четырежды в какой-то столичный бордель, и по разу в Церковь, в парк и хоспис, а потом открылась прямо посреди театрального выступления в местном кабаре, где на нас уставились испуганные и изумленные лица, таращившиеся из зала.

У одного пожилого господина монокль упал кружку с пивом, а какая-то барышня в яркой юбке, разукрашенная такими чудовищными красками, что ее лицом можно было пугать младенцев, испустила внушительный вопль, который долгое время звенел на уровне ультразвука.