Риданские истории

Оно сваливалось с моих узких плеч и падало на поджатые под себя колени. Я тер сонные глаза и взглядывал в окно, но снаружи было так темно, будто кто-то замазал стекло черной краской. И лишь маленькое пятнышко лунного света пробивалось в тюрьму моих грез сквозь занавесь ночных чернил.

Я разворачивался на пол-оборота и обращал настороженный детский взгляд в непроглядную темень квадратного коридора. Почему-то в этот момент я чувствовал неприятное тошнотворное ощущение в животе. Его сводило от внезапной леденящей маленькую душу догадки, что я находился в доме не один, и это чувство было вызвано отнюдь не присутствием родителей.

Я начисто забывал об их существовании, как это иной раз бывает в ночных видениях. Я ощущал кого-то незнакомого совсем рядом, затаившегося в дальнем зловещем углу. В том самом месте, которое при свете дня всегда было таким светлым и дружелюбным.

Проем в спальню взрослых был занавешен деревянной бахромой, элементы которой были насажены на прочные нити. Это старое изделие походило формой на обыкновенные шторы, только в отличие от них на сквозняке издавало мелодичный звук, стукаясь своими раскрашенными в голубой и красный цвета трубочками друг о друга.

И в этот самый момент раздавался слабый тоскливый стук, вонзавшийся в мое тело стальной иглой. Мой взгляд прочно приковывался к коридору, в котором отсутствовали очертания каких-либо предметов.

Стук раздавался снова. Он будто звал меня к себе, пытаясь сказать: «Подойди ближе, мальчик… Ближе…» Я же боялся шелохнуться и совершенно не отдавал себе отчет, что все происходит не по-настоящему.

Я становился мраморной фигурой, вырастающей из скомканного тряпичного одеяла.

То, что происходило дальше, повергало меня в дикий шок. Среди занавесей, закрывающих родительскую комнату, я вдруг видел бледное страшное лицо старухи, изрезанное глубокими морщинами, с закрученными седыми буклями волос на голове. Оно очень медленно поворачивалось в мою сторону, словно тяжелая каменная дверь на специальном механизме, прячущая за своей громадой проход в обитель великана.

И когда ее жадные неистовые глаза впивались в меня, я готов был умереть на месте от ужаса и безмолвной паники.

Я не различал ее тела, но сквозь туманную пелену страха, застилающую мне глаза, видел, как приближалось ко мне ее искаженное от ярости и нечеловеческого голода лицо. Она монотонно размыкала и сжимала обратно свои челюсти, будто пережевывала остатки пищи. В темной дыре рта поблескивали серебром мелкие острые зубы.