Перекрёстки детства

Побрякивала крышка порожнего зелёного бидона.

– Ага, – невесело пробормотал я. И пожалел, что не смылся раньше и вообще потащился сюда.

– И много? – спросил Налим и сплюнул в пену.

– Ничё, пусто! – кукольно пожал я плечами.

– Дык, ты неправильно ловишь. Без приманки не поймать.

– У-у-у… А чем приманить? – неподдельно изумился я.

– Дык, шапкой. Все ими таскают. Во, давай, покажу. На неё—то они хорошо прицепятся. Цапнут, а ты тащишь. А! Чего достану, половину заберу. Лады?

И Налим, стирая строчки об отчизне, аккуратно прислонил удилище к обрыву, опять харкнул, сдёрнул у меня с макушки вязаную демисезонную синюю шапочку с вышитыми красными оленями и лохматым помпончиком.

Я отпрянул, уклоняясь, но убор уже перекочевал к Налиму. Колька склонился и макнул его в волны.

Я ждал, а Налим, расправив сапожищи, наклонялся и наклонялся, исследуя укромные уголки под скалами.

– Не, не парься, нету щас раков, лучше ночью их караулить, они на фонари идут. На! – он, выпрямившись, разочарованно шлёпнул на булыжник измочаленную тряпку, с которой текло ручьём, почти такую, какой у нас мыли полы.

Без помпончика, он, видимо, задев за острый выступ и оторвавшись, сгинул на дне, где бледная лазурь глядится в луны.

– Колпак натяни, уши надует, – выпустив дым, кивнул Налим и протянул пачку, – будешь?

Я отрицательно помотал башкой:

– Не, не хочу.

– Тоже верно… Гы-гы-гы! Кто не курит и не пьёт, тот здоровеньким помрёт! – и гадёныш, загоготав, не оглядываясь и посвистывая, поднял удочку и, ловко поскакал в горку.

– Эй! – крикнул я ему вслед. – А шапка?! Меня убьют за неё…

Налим обернулся:

– Чё, «ашапка»? Не брал никакой «ашапки»… Хы-хы-хы! И ты меня не видел, и я тебя. А сдашь…!

Налим многозначительно погрозил кулаком.

– Сечёшь, «ашапка»? Я тя поймаю и…

Возле моей щеки пролетел окурок. Захрустела бурая полынь, задребезжал бидончик.

Я сидел на крошащемся колючем щебне, постепенно сознавая, – меня ожидает выволочка. И за измазанные бриджи, и за вымокшие носки, и за… Вечно в гадости влипаю! Ещё и раки… Тьфу, блин!

Вечерело, и матушка, вероятно, воротилась с работы, оттого, я с сырой и грязной ветошью в кармане, шёл на прямую расправу.

Морось грядущей любви в поднебесье иссякла, одежда на пронзительном недобром ветру подсохла и выглядела отвратительно.

Лихорадочно соображая, удастся ли выкрутиться, представляя недобрую ухмылочку Налима, я решил прибегнуть к испытанному ранее способу.