ЛОЖЬ

Теперь, когда между нами на время разрушились каменные стены ненависти, я не могу молчать.

– Шон, – наши взгляды встречаются, – Не было никакого самоубийства. Еву убили, понимаешь?

Выражение лица Уайта остается прежним, немного скучающим, будто я говорю о погоде на улице.

– Доказательства?

Его насмешливый и то же время агрессивный тон пугает меня. Он говорит так, будто ничуть не удивлен моему заявлению. Возможно, он считает эту мысль абсурдной?

– Значит, ты думаешь, что она планировала собственное самоубийство задолго до случившегося? Искала метод как можно сложнее и изощреннее… и пришла к мысли: почему бы не проникнуть в ближайшую химическую лабораторию и не украсть там цианистый калий?

Слова прозвучали жестоко и цинично – возможно, постороннему человеку было бы сложно понять, какая боль под ними скрыта.

– Не важно, что я думаю, – говорит Шон, – Это все теория. Где факты?

Уголки его губ поднимаются вверх, но улыбка похожа на гримасу, взгляд пылает.

Что с ним происходит? Зачем он требует от меня доказательств?

Я в растерянности и недоумении смотрю на Шона, чувствую, как начинают трястись руки, дрожать губы.

Чего я ожидала? Понимания? Неужели хотела помочь?

Я отдергиваю руку, запястье которой все еще находится в ладони Шона, и пытаюсь встать.

В этот момент взгляд Шона смягчается.

– Лиззи, сядь и послушай. Два дня назад такие вопросы задавал мне Оулдман, – произносит он.

Осознание услышанного отражается тупой болью в груди.

Значит, Шон понял раньше меня, что произошло на самом деле… А отец Макса не поверил ему. Не может такого быть! Он умный человек и всегда поступает по совести. Возможно, этому есть какое-то объяснение?

Я искоса смотрю на Шона, представляя его реакцию на такое наплевательское отношение к смерти его сестры.

– Возможно, к человеку, который не являлся регулярным посетителем детской комнаты милиции он прислушается лучше, – произносит он, и, скривив губы, добавляет, – Ну или к будущей невестке.

Последние слова он произносит с особым презрением.