Портрет неидеального мужчины

Среди плоскогорья дюн густыми сумерками чернела долина – широкая, полная выжженного песка, в котором увязли на вечность поодинокие кусты и колючки. В этой долине, располагавшейся между дюнами Скландитою, – самой высокой, свыше шестидесяти метров, – и Парнидис, в конце девятнадцатого века в ходе франко-прусской войны был разбит лагерь для военнопленных. Немцы использовали французских заложников в качестве рабсилы – для озеленения косы, принадлежавшей тогда Пруссии. Пленников заселяли в бараки тысячами; чудовищные условия жизни, адский труд, неласковый климат моря приводили к истощению и эпидемиям.

По свидетельствам немногих очевидцев, бедных солдат хоронили там же, в долине. Последними, кто мог это подтвердить или опровергнуть, были дюны. Но они молчали. Молчали, храня завет соли.

Петр спустился в мастер-каюту. У него было не так много времени. Возможно, пара катеров, отправившихся из Клайпеды, уже вовсю режут тихие воды залива. Он ждал раската их моторов, как ждет хлопок выстрела бегун на стартовой отметке.

Завет соли – Петр знал его. Он обрек его жизнь в тот миг, когда Петр ничего не подозревал, хотя и Любомирас предупредил его:

– Тайна завета соли – царство соучастия в красоте. Потому они утаили секреты соленой рыбы для окормления праведника в будущие времена… Тебе не нужно этого понимать. Счастлив тот, кто это понимает.

Когда Петр понял, что говорил ему Любомирас, было поздно. Он уже заложил себя и остаток своей жизни дьяволу. Он должен был это уяснить – Любомирас никогда не отпускал тех людей, которые ему служили.

Петр не просто работал на него, он многое знал. Знал гораздо больше, чем его приспешники. А тихий человек для Любомираса – значит мертвый.

Он достанет тебя. Откуда угодно. Но не убьет.

В каюте владельца яхты стояла полутьма. Электричества не было, но фитили звезд мерцали по-летнему, освещая удивительную природу вокруг, невозмутимую гладь залива и обе палубы «Першинга». На нижней палубе этого мерцания было не так много. Роскошная, пусть и подпорченная во время драки обстановка мастер-каюты окрасилась в графитовый цвет, только турецкий ковер бежевого цвета с кофейным орнаментом почернел.

Посреди этого ковра лежал неподвижно мужчина, одетый в рубашку и грязные штаны. Какие-то секунды Петр смотрел на блестящую рукоять ножа, который торчал из груди этого человека.

– Он достанет тебя. Откуда угодно. Но не убьет, – хрипел он, умирая в ногах у Петра десять минут назад. – Ты будешь жить. Но тебе не захочется.