Преданная

Наступила моя последняя ночь в городе.

Юрайя, Зик и Кристина направляются к штаб-квартире эрудитов. Я удерживаю Трис за руку и тяну ее обратно.

– Давай прогуляемся.

– Ты чего?

– Мы быстро, – и тащу ее за угол.

Сейчас кажется, будто пустой канал заполнен темной водой, в которой отражается лунный свет.

– Ты ведь со мной, Трис. Они не будут нас арестовывать.

Легкая улыбка сквозит в уголках ее губ.

За углом, она прислоняется к стене. Тени вокруг ее глаз подчеркивают яркость зрачков Трис.

– Я не знаю, что делать, – она прижимает руки к лицу и ерошит себе волосы.

– Не знаешь?

Она смотрит на меня.

– Трис, – начинаю я. – Ты же не хочешь, чтобы он умер?

– Дело в том… – она зажмуривается. – Я так… зла на него. Я стараюсь вообще не думать о нем, потому что хочу, чтобы…

– Я отлично тебя понимаю.

Я и сам мечтал убить Маркуса. Однажды я даже решил, как это сделаю, – ножом, так, чтобы почувствовать, как жизнь вытекает из него по каплям. Но эта мысль испугала меня еще сильнее, чем его жестокость.

– Наши родители попросили бы меня его спасти, – теперь ее светлые глаза широко открыты, она смотрит в небо. – Они бы сказали, что это эгоистично – обрекать кого-то на смерть, только потому, что обидел тебя. Боже мой…

– Дело не в том, Трис.

– Нет, – она отталкивает меня. – Он был связан с ними куда больше, чем со мной. А я хочу, чтобы они мной гордились. Вот и все.

Я никогда не имел родителей, которые могли быть для меня хорошим примером и чьи ожидания стоило бы оправдывать.

– Я вытащу его.

– Откуда?

– Из тюрьмы. Завтра, прежде чем мы покинем город, – обещаю я.

– Правда? Ты уверен?

– Абсолютно.

– Я… Спасибо. Ты… удивительный.

– Просто ты не знаешь моих скрытых мотивов, – улыбаюсь я. – Я позвал тебя сюда вовсе не для того, чтобы болтать о Калебе.

– Да?

Я кладу руки ей на бедра и притискиваю к стене.

Склоняюсь к ней и ощущаю ее дыхание. Она льнет ко мне, но я отодвигаюсь, дразня ее. Трис цепляет пальцами меня за ремень и дергает к себе, так что я локтями стукаюсь о кирпичи. Она пытается поцеловать меня, но я уворачиваясь и сам целую в макушку, затем в щеку, в шею… Ее кожа мягкая и соленая на вкус, после ночного бега.

– Сделай мне одолжение, – шепчет она, – никогда больше не рассказывай мне о своих благородных намерениях.