Игра Реальностей. Эра и Кайд. Книга 2

– У кого? У пенсионеров.

– Мы идем к кому-то из твоих друзей?

– К Лиде…

Хм, «Лиде». Почему-то я никогда про нее не слышала.

– А она далеко живет?

Таисия Захаровна с ответом замешкалась. Смутилась как будто.

– Увидишь.

В ближайшей «Пятерочке» мы купили три пачки чая, бюджетного печенья, пряников и немного диетических конфет; пакет несла я. Здесь царила та странная погода, когда не то снег, не то бурая грязь, местами похожая на перелопаченные подошвами дюны. А под ней лед.

– Температура скачет – то холод, то тепло, так и тает все бесконечно.

Не поймешь.

Бабушка держалась за мой локоть. День пасмурный; минус четыре.

– А Лида… Мы с ней на заводе работали, дружили. Потом у нее сын служить ушел, да так и не вернулся. Квартиру отняли какие-то службы – не те бумаги сослепу подписала, вот и живет теперь в «Березках»…

«Березками» оказался дом престарелых – неприглядное двухэтажное здание, окруженное чахлой березовой рощей. Внутри хуже, чем снаружи: выкрашенные до середины зеленой краской стены, розовые в клеточку шторы на окнах.

Старые советские тумбы у стены, видавшие виды диваны. Комнаты на три-четыре человека походили на палаты; большинству за семьдесят – на лицах смесь безнадеги и печали.

– Мы ненадолго, – переживала за меня бабушка. Ей не хотелось вести меня сюда, но так уж случилось. Есть вещи, которые мы, скрываясь за своим позитивным мышлением, не хотим видеть никогда, но существовать они от этого не перестают. Что ж, если я сегодня здесь, значит, это зачем-то нужно.

Хоть и невесело.

– Она сына ждет, никак успокоиться не может. Уже болеет вся, помирать пора, а верит, что объявится.

– Может и правда объявится?

– Да кто его знает – живой или погиб. Чего ж тогда ни весточки? А у ей больше никого нет. Вот и хожу раз в две-три недели, навещаю.

Мы, обутые в бахилы поверх уличной обуви, шли коридорами. И от вида немощи, смирения и плакатов на стенах «Старость в радость!» хотелось вытирать мокрые веки.

– Тая! Как я тебе рада!

При имени Лида почему-то всплывает в воображении лицо молодой розовощекой девчонки-комсомолки и красавицы, но нас встретила худая и сгорбленная старушка.

С впалыми щеками, подслеповатыми глазами, в бордовой кофте, с пестрым подолом платья, в платке.

– Таюшка… А это кто, внучка твоя?

Слова звучали скомкано и съедено – «внуфька», «Таюфка»; постоянно тряслись старческие руки.

– Внучка, да. Дина.

– Красивая!

Я была уверена, что Лида меня почти не видит.