Бернарда

Как, где и почему я прокалывалась? В чем была причина планомерной череды неудач?

Не сдаваться, пробовать еще…

Тени в зале удлинялись, солнце начинало клониться к закату – плевать на время. Нужно пробовать снова и снова. По спине катился пот, виски взмокли, локоны на них стали завиваться в колечки (и почему работа мысли так выматывает тело?) – раздраженное движение рукой, чтобы убрать волосы с глаз – еще, нужно пробовать еще! Нужно как-то пробиться через трудности.

Ни кряжа, ни выступа, ни деревянной полоски у стен – яму не обойти со стороны.

Я едва не рычала в голос. Прочь предательские мысли! Следует честно выполнять задание, а не тратить время на то, как его обойти.

Расстроилась? Передохнула? И снова в бой!

Я пробовала пройти через яму и нахрапом, и медленно, несколько раз едва не свалилась в нее, один раз поскользнулась на краю так, что больно ударилась копчиком и кое-как сумела уцепиться за край, чтобы не соскользнуть вниз. Каждый раз сердце билось перепуганной птичкой, а перед глазами стояло собственное повисшее на шипах тело.

Хотя я не сдавалась настолько долго, насколько могла, время все равно выигрывало у результатов всухую.

Когда энергия окончательно иссякла, а взгляд упал на часы, не нашлось сил даже на то, чтобы застонать. Шесть вечера.

Болели руки, болели пальцы, копчик и голова. На ногах фиолетово-синими медузами расплывались синяки, глаза закрывались от усталости.

Погасли последние лучи солнца – в зал медленно опустились сероватые вечерние сумерки, с каждой минутой делаясь все плотнее.

Лампы под потолком не горели, выключатель был на той стороне; внутри даже не нашлось сил на то, чтобы расстраиваться.

Я подкатилась к стене и затихла.

Проиграла. Да, проиграла, и что теперь?

Проигрывать тоже надо уметь. Я пыталась. Я честно перепробовала все, что могла, но провалилась.

В груди побитой кошкой мяукнул страх. Накажут? Выскажут, отчитают, заставят начинать все с нуля? Лишат чего-то, разочаруются? Ну и пусть. Сил не осталось ни на что.

Свернувшись у стены, я равнодушно смотрела на мерцающую под потолком сетку: в темноте она стала отчетлива видна – иссиня голубая, разделенная на квадраты.

Пусть приходит, пусть видит, что я не всемогуща. Пусть отчитывает, пусть качает головой, пусть ругает или читает нравоучения.

Не могу. Даже с пола не поднимусь, так и останусь здесь лежать, придавленная плитой поражения. В этой тишине, в одиночестве, забившаяся в самый дальний угол сознания.