Иная судьба. Книга 1

А всё потому, что уже сожалел о проделанном, ибо страстно хотел вернуть себе игрушку, вдыхать знакомый запах, наслаждаться… Возможно, он и сам однажды, по собственной воле, порушил бы этот бук, только ударил бы чуть ниже, чтобы избавить себя от лишних хлопот: тогда крышка ларца, упавшего на землю, раскололась бы, и просыпались , сверкая на солнце или в лунном свете, перстни и броши, диадемы и булавки, заструились бы нитки разноцветных жемчугов… Отчего-то он знал, что там, в этой резной, пахнущей заморским деревом, большой шкатулке.

В очередной раз он проснулся с зарёй.

Чёрный лохматый кот играл среди груды щепок какой-то блестяшкой.

Поддел лапой, зафырчал, закопался в траве, высунулся, довольный, сжимая добычу в зубах. Важной поступью приблизился к дракону – и выплюнул перед ним какую-то синюю каплю.

Камушек, гладкий, небольшой, величиной с фасолину, или, пожалуй, с боб, и так же изящно изогнутый. Только фасолины не загораются нежным лазоревым светом, когда на них падают первые лучи солнца, не усеяны фиолетовыми крапинками, и уж, конечно, не выпадают из украденных шкатулок, полных драгоценностей.

Сапфирит, достойный герцогского венца.

Дракон довольно усмехнулся. Хоть что-то досталось и ему. Ай да кот, лохматый бродяга… Кого-то он ему явно напоминает.

И, кажется, он его видел не только здесь…

***

…А для Марты, издёрганной волнениями дня, благодатная ночь всё текла себе и текла, под негромкое размеренное дыхание уснувшего герцога, под монотонное тиканье напольных часов в тяжёлом футляре, понемногу стирая тревоги и потрясения.

За окнами время от времени звучала мерная поступь солдат по брусчатке – то ли расхаживал местный тюремный дозор, то ли поджидали тех, за кем его светлость снарядил погоню.

Марта поёжилась.

Ох, как страшно сказал он тогда капитану Винсенту: принеси мне, мол, её голову…

Неужто так можно? Под одним одеялом с женщиной спать, один хлеб есть – и так её ненавидеть? Да ведь венчаны перед Богом, клятвы, поди, давали – любить, уважать… Впрочем, про супружескую любовь в Писании как-то уклончиво говорилось.

Пастор Глюк, когда наставлял очередных брачующихся, всё твердил одно: «Муж – да возлюбит жену как самое себя». А вот супруге предназначалось лишь: «Жена да убоится мужа своего». Стало быть – не обязательно ей любить-то?

Вот Анна и не любила. Но и не особо боялась. Об уважении вообще речи нет: у того, кого уважают, не воруют. От того, кого любят, не сбегают.