Дольмен

– А помнишь, как мне стукнуло шестнадцать лет, – и ты повела меня в парикмахерскую стричься, у меня коса была толстая, пушистая, ниже попы, а у тебя была стрижка под мальчика, и мне такую же хотелось, а мне стричься запрещали, и тут меня обкорнали так, что только держись! Приходим домой – баба Соня, как увидала меня, так и заплакала, а потом и говорит: дуры вы, дуры, хоть бы волосы-то с собой забрали, мне на шиньон… Помнишь, помнишь?

Клава вдруг тоже заплакала, она опустилась на подвернувшийся стул и сквозь слезы сказала:

– Никто, никто этого знать не может, кроме… Я, наверно, с ума сошла – но ты… как тебя зовут вообще?

Елена, обмякнув, опустилась на пол и тоже заныла, обняв сестрины колени:

– Я же это, я – Лена! Поверь ты мне, Клава, это я.

– Но как же… как это может быть? – оттолкнула ее сестра. – Не может такого быть! Откуда ты все это узнала, дрянь, а ну говори! Кто тебе рассказал? Сама она, да? Но зачем? И кто ты такая? И почему ты так похожа…

– Да не похожа я – это я и есть! Клавочка, милая, если бы ты только знала, что я с собой сделала!

Клава с силой притянула ее к себе и долго вглядывалась в Еленино детское лицо со взрослыми глазами, потом сказала:

– Ты… оттуда воротилась, да? Вон и платье у тебя не нонешнее… – Клава пощупала материал и установила: – Креп-жоржет.

– Да нет же, Клава, это другое, я сама во всем виновата… да бабка Медея еще! У нее, змеи, книга была, и в этой книге написано про то, как вернуть молодость, вот я и вернула! Вот она я – вся перед тобой, пацанка пацанкой, и делай ты со мной что хочешь, потому что деваться мне, Клавдя, ну совершенно некуда.

– Постой-ка! – Клава бросилась к телефону и только хотела набрать номер, как Еленины тонкие пальчики мигом нащелкали знакомые цифры.

– Звони, звони, – сказала она. – Нет там никого. Потому что я – тут.

Из трубки доносились длинные гудки – Клава положила трубку и, обернувшись к ней, отшатнулась и даже закрыла лицо руками:

– Ой, Лена, боюся я тебя!

– Да чего ты боишься-то? – обмякла Елена, услышав, что ее назвали по имени.