Иная судьба. Книга 2

 – Нервное расстройство после пережитых испытаний может сказаться на беременной женщине куда сильнее, чем сами испытания. Мой долг – быть рядом.

– Да вы с ума сошли, молодой человек, – сказал капитан благожелательно. – Вы хоть понимаете, куда суёте голову? Допустим, я вас проведу; но что дальше? – Не меняя тона, разъяснил, как годовалому младенцу: – Вы всерьёз полагаете, что вас допустят на женскую половину посольства? На женскую? Незнакомого мужчину цветущего возраста, личность которого никто не может подтвердить, за которого некому поручиться, да к тому же иноверца! У меня есть основания полагать, что… Н-да.

– Позвольте! – Молодой человек растерянно заморгал. – Но ведь госпожа Россильоне теперь добрая христианка, и ей вовсе не обязательно подчиняться нелепым правилам другой страны!

– Под крышей посольства она – на территории Османской империи, мэтр… Вейсман, так?

– Вайсман, – чуть слышно поправил юноша. – И неужели ничего нельзя сделать?

– Вы, часом, не несчастный влюблённый? – вроде бы шутливо поинтересовался капитан.

– Я врач! – в запале крикнул Поль-Мари, и голос его зазвенел. – Это мой долг, понимаете? – И добавил сдержанней: – У матери госпожи Фотины первые две беременности были неудачны, а довольно часто дочери могут страдать тем же – из-за схожего строения родовых путей. Впрочем, что вам объяснять, всё равно не поймёте… Клятва врача – это на всю жизнь, и не по долгу, а по совести.

Как бы невзначай капитан положил руку на эфес шпаги. Судорожно сглотнув, молодой человек умолк, но не бросился в бега и даже не попятился. А лишь сделал небольшой шажок в сторону.

– Рекомендательных писем у вас нет, – напомнил капитан безжалостно. – А на что вы, собственно, надеялись? У вас есть при себе хоть какое-то подтверждение личности, звания? Не считайте меня таким уж невеждой, моих скудных познаний хватает на то, чтобы понять: докторская степень в вашем возрасте – это… – Выразительно развёл руками.

Вздохнув, тот, кто называл себя Полем Вайсманом, извлёк из-за пазухи небольшой футлярчик скругленной формы, вроде тех, в которых зодчие прячут свёрнутые в рулон рисунки, только гораздо меньше. Ловко вытряхнул скрученный пергамент, и жест этот был заученным, отработанным, словно не в первый раз владельцу документа приходилось его демонстрировать.