Мавка

Любка неожиданно подняла голову, взглянула на врача и обнажила в улыбке ряд пожелтевших лошадиных зубов.

У Светланы по спине табуном побежали мурашки. Тёмные мокрые спутанные волосы больной обрамляли крупное румяное лицо.

Лицо это не было обезображено болью и долгими скитаниями по тайге, не перекосили его душевные терзания, не изъели насекомые. Лицо было здоровым, пугающе радостным, каким-то инородным телу. Водянистые с жёлтыми крапинами глаза смотрели на Светлану без опаски, с животным магнетизмом.

Никогда ещё в своем отделении не видела заведующая у женщин таких глаз.

Напуганные больничными запахами, бренчанием стальных инструментов, равнодушием персонала, озабоченные собственной судьбой, смотрели на нее беременные умоляюще, заискивающе, вопрошающе, иногда с ненавистью. Но не так. Не так как эта. Света поёжилась.

– Готовьте к осмотру.

– Светлана Анатольевна, – акушерка Леночка потеряла всякую надежду найти хотя бы слабый звук отличный от работы кишок и застыла в полной растерянности, – сердцебиение не прослушивается.

– Дай мне, – заведующая взяла деревянную трубку и оттеснила незадачливую практикантку.

В животе бурлило. Гибель плода не сильно осложнила бы работу, но верить в худшее не хотелось. В профессию Светлана пришла по любви, боролась за жизнь каждого ребёнка до последнего и спустя много лет, став заведующей обсервационным отделением, не изменила своим принципам.

Сердцебиения не было.

– Кто её принимал?

– Я принимала. Около шести, не рассвело ещё… – Лена замялась, – Светланочка Анатольевна.

. ну вот было оно. Я точно помню, слабенькое такое, но было.

Любку раздели до гола, побрили на сухую ржавым лезвием «Нева» и подвели к креслу.

Светлана старалась не смотреть на беременную, выражение лица которой так и не изменилось. «Блаженны неведающие. Или неверующие? Или нищие блаженны… кому-то из них определённо повезло».

Вспомнился случай, когда она в первый год работы, молодая и впечатлительная, потеряв очередного доношенного здорового младенца, в ярости переступила порог храма, только что отстроенного рядом с рынком.

После продолжительной беседы с батюшкой ярость сменилась истерикой, а за ней пришла пустота. Поп держал за плечи и приговаривал: «Ни за какие грехи Бог не отнимет жизнь у ребенка…». Спросить, кто же это тогда делает и зачем Света постеснялась.

В тот день она поняла, что врач в стенах храма – лишнее. Богу – Богово, а Свете – кесарево. И иногда естественные роды.

Раскрытия не было.