Зеркало для Евы

Нинка стала вспоминать, почему находится именно здесь, в подвале на матрасе, взятом на помойке, в одежде, так дурно пахнущей, что у обычного человека вызывает характерные желудочные спазмы; и кто она в конце концов. Вторая принятая доза алкоголя странным образом подействовала на способность к воспоминаниям.

***

Засиженная мухами лампочка с жадностью живого существа не желала расставаться с источаемым ею светом. Углы комнаты прикрылись сумраком, как вуалью прикрывает лицо дама, не желающая быть узнанной.

Комната стыдилась своего омерзительного нищего вида. Низкий потолок, казалось, никогда не знал белого цвета. Чёрная плесень грибка и разводы ржавчины почти полностью «сожрали» краску, когда-то (будем надеяться) покрывающую это странное пространство под названием «потолок». Стены грязно-синего цвета во многих местах угрожающе вздулись, как фурункул, готовый вот-вот лопнуть и излиться вонючей зеленовато-жёлтой, тягучей, как сопля, жидкостью. Маленькое оконце не добавляло света этой зловонной норе, так как одна створка была забита фанеркой, а на другую натянут кусок замызганного полиэтилена. Смесь запахов человеческих фекалий и мочи, блевотины, тухлой рыбы, перегара и самокруток уплотнились до состояния осязаемости. У окна, вместо стола, притулились заляпанные, краской, цементом и известью строительные «козлы». Вдоль стены, справа от двери, на грубо сколоченном топчане из досок, в куче полуистлевшего тряпья и обрывков газет лежал маленький человеческий скелетик. Серую кожицу сплошь покрывали струпья, в которых, если приглядеться поближе, копошились опарыши, а в давно не чёсанных, сбитых колтуном волосёнках на голове, кишели вши. Маленькое личико было бледным, с каким-то зеленовато-жёлтым оттенком, щёки и виски ввалились, запёкшийся рот приоткрыт, а огромные замутившиеся глаза неотрывно смотрят на куски хлеба, разбросанные по импровизированному столу среди окурков, кожуры от рыбы и варёной в «мундире» картошки, бутылочных пробок, огрызков солёных огурцов и залапанных до сальности, стаканов с остатками голубоватой жидкости, добавляющей к сложной гамме вони, свою тошнотворную ноту. Весь этот «натюрморт» озвучивал рой мух, гудящих, как истребитель в «пике», шуршание тараканов, снующих среди этого «великолепия» с реактивной скоростью и пирующих на остатках человеческого разгула. За этим подобием стола, привалившись спиной к стене и свесив голову на грудь, сидела женщина.