От войны до войны

– Вот ведь… – пробормотал эпиарх. – Дождался…

– Я обещал! Выпей и ложись… Постой, плащ постелю!

– Погоди… У меня что-то с головой… Холодно… Что случилось?

– Водопад с тобой случился. Пей, кому говорят!

– Сколько времени?

– Утро. Часов восемь. – Диамни поднес к посиневшим губам флягу. – Ты болтался по пещерам трое суток. С лишко?м.

– Ну, извини. – Он еще пробует шутить! – Так получилось…

– Главное, ты выбрался. А теперь ложись и попробуй уснуть, до вечера уйма времени.

– Не буду я спать, – сверкнул глазами Ринальди.

– Это ты у меня спрашиваешь? Меч был в твоих руках, и я еще не видел, чтобы кто-то так во что-то вцепился. Не представляю, как тебе вообще удалось выплыть с эдакой железякой.

– И я не представляю, – эпиарх потянулся к рукояти и скривился от боли, – и еще меньше представляю, где я его взял.

– Лег бы ты, а? – художник с надеждой взглянул на Ринальди, но тот упрямо сдвинул брови.

– Нет. Ты обещал принести одежду.

– И принес, но…

– Диамни, мне надоело изображать из себя древнего героя и совершать подвиги в чем мать родила.

– Не очень.

– Тогда пошли. – Упрямец, не дожидаясь помощи, попробовал подняться на ноги. Как ни странно, ему это удалось.

– Пошли, – покорно согласился Диамни, поняв, что его новообретенного братца не переспорить. – Ты упрям, как осел мастера Сольеги.

– Осел? – Ринальди, закусив губу, извернулся и обозрел чудовищные кровоподтеки. – Клевета. Я – вылитый леопард.

– Не только, – безжалостно припечатал художник.

– Изумительно. Тебе следует это нарисовать.

– Вот сейчас и займемся.

Только б он не вспомнил о Беатрисе! Диамни не был готов к разговору о своем открытии, и потом, он мог ошибаться… Надо посоветоваться с учителем. Если он прав, Лэнтиро найдет нужные слова, хотя есть ли такие вообще?..

– Осторожней!

В ответ Рино лишь глазами сверкнул. Его спасение отнюдь не было чудом – эпиарх не понимал, что значит сдаваться, потому и выжил там, где это почиталось невозможным.

– Что будем делать?

– Ты, кажется, хотел одеться?

– И выпить.

– Можешь даже напиться – заслужил. – Нет, он неисправим, и слава Абвениям! – Где хоть тебя носило?

– Не знаю. – На лице упрямца промелькнула странная растерянность.