Лик Победы

– Мяу! – Со стола упала и разбилась кринка. Старая, старше Барболки, пустая, с облупившимся рисунком. Мать в ней ставила на стол молоко, тогда у них еще были козы.

– Собери черепки, Барболка, – сказала мамка, – негоже дом запускать. Что ж вы тут без меня все прахом пустили, словно и не люди.

Мать давно умерла, но девушка послушно бросилась собирать осколки. Сгребла в кучку, взяла веник и вдруг разрыдалась, закрыв лицо руками. Из-за разбитой крынки, пропавшей Жужи, горьких материнских слов, подлой Магны, пьяного отца и… из-за седого гици, который и думать забыл о пасечнице, а зачем-то снится.

– Ты чего? – Теперь тоненький голосок казался знакомым. – Глупая! Плакать плохо.

Теплые пальчики сжались на запястьях, отдирая ладони от лица.

– Не надо плакать, – светлые глазища, взлохмаченные кудри, только в волосах на этот раз не ландыши, а цветы рябины, – надо петь. Всегда петь…

– Это ты мяукала? – зачем-то спросила Барболка. – Ты зачем пришла?

– Я забыла, – надула губки девочка, – ты меня рассмешила, и я забыла.

– Ты хочешь здесь жить? – Почему она голенькая? Только волосы до земли.

– Ты глупая, – малявка погрозила Барболке пальчиком, – жить здесь нельзя. Совсем нельзя… Я вспомнила! Пойдем.

– Куда?

– Где их нет, – гостья глянула на поднявшуюся над домом луну, – за живую воду, к живому огню… Идем, а то поздно будет.

Это сон или нет? Гаснущий закат, голышка с эсперой, мамин голос, разбитая крынка. Если сон, может, за ним придет другой сон. Про гици.

– Идем, – торопила девчонка, – не бери ничего, здесь все умерло.

– Как это? – Уйти из родного дома страшно. Даже если знаешь, что это сон. Даже если собиралась уйти наяву – вот так, сразу…

– Ты живая, – гостья склонила головку к правому плечу, – ты поёшь, не трогай мертвое. Брось…

Мертвое? И в самом деле… Пчел вечером не было, даже муравьи с комарами куда-то подевались. И все-таки уходить с голым ведьменышем на ночь глядя…

– Сейчас отец придет, – зачем-то сказала Барболка, – его кормить надо.

– «Накормлю его телом розовым, – вдруг запела девчонка, – напою его кровью алою, кровью алою, горячею».

– Замолчи! – прикрикнула Барболка. – Это гадкая песня.

– Песня? – Голышка ухватилась за калитку и принялась на ней раскачиваться. – Песни поют, мясо едят, от беды бегут. Беги, Барболка, беги!

Шустрая тень отделилась от леса и покатилась вперед.

– Жужа! – крикнула Барболка, первый раз обрадовавшаяся возвращению родителя.