Дети Времени всемогущего

Точно так же нужно обработать испакощенные Идакловыми пчёлами колонны и старый алтарь… Конечно, придётся делиться с Менодимом, но тот не настолько глуп, чтобы отказаться продать пустоту по цене мрамора… Плисфий уже без злости шлёпнул по скадарийской плите и вытащил дощечку для записей. Не стоит предлагать Менодиму полную цену, лучше начать с трети и сойтись на половине… И эту половину возместить за счёт Бротуса! Даже перекопай старый плут все Ниннеи, он не нарыл бы столько «древностей», значит… Значит, пусть платит за доверие Плисфия, ни на мгновенье не поверившего доносу на благородного… то есть на титанида Бротуса, якобы продающего царю подделки.

А донести может… тот же Фульгр, чей родитель владеет ниннейскими виноградниками и кого никак не заподозришь в сговоре с титанидом Плисфием.

* * *

Горный лес днём – это просто горный лес, он же звёздной ночью – святилище, где хочется преклонить колени. Чужой храм, если ты входишь в него как наёмник, – не больше чем набитое вельможами и статуями здание.

Тот же храм в ожидании своего конца становится великим и непонятным, будто замерший в ожидании зимы ночной лес. Гротерих попытался объяснить это Гаю и не сумел. Дело было не в языке – стурнийский рёт знал отлично, просто если нет слуха, не запоёшь, как бы ни мучила слышная лишь тебе песня.

– Смотришь? – Рука Фульгра обрушилась на плечо рёта. – Что ж, смотри и запоминай… Потом расскажешь, как провожал Скадарион в последний путь…

– Потом будет потом, – негромко напомнил Квинт. – Никто из нас не забудет.

Идём, они на галерее.

Отчего-то старик свернул не к главной лестнице, а к одной из узких, боковых. Поднимаясь, Гротерих глянул вверх и столкнулся взглядом с мраморным воином. В потеснённом фонарём мраке лицо статуи казалось живым, но смертельно измотанным.

– Крастус! Это же Крастус… «Усталый победитель»… – По щекам Фульгра катились слёзы, и скульптор не собирался их утирать. – Позволить… Позволить его уничтожить – это хуже надругательства над могилами! От нас остаются прах и память; если память жива, плевать, что с прахом, а искусство… Оно бессмертно, но как же оно уязвимо!

– Ты сюда рыдать явился? Нет? Тогда прекрати.

Инструменты у тебя?

– Да, отец.

– Начинай. Я подержу фонарь, а парни покараулят.

Скульптор шумно всхлипнул и шагнул к стоящей в угловой нише урне. Гротерих посветил вслед: в свете факела выбитые на камне надписи казались чёрными. Можно было подойти и прочесть, но рёт постеснялся. Караулить было некого.