Сердце ворона

Что у Николая Ордынцева, каменного Ворона, что у Даночкиного отца глаза были жгуче-карими, почти черными – Дане же глаза, вероятно, достались от матери-француженки.

Новая подруга же в ответ на Ларино предложение повела плечом:

– Это было бы мило. Я тоже люблю живопись.

Обрадованная, что несносной Даночке интересно хоть что-то из того, что она могла предложить, Лара подскочила и бросилась искать свои альбомы с эскизами, коих в комнате имелось великое множество.

Более всего Лара любила писать морские пейзажи – по обыкновению акварельными красками. Масляными, на холстине, она тоже работала, но реже: масло требовало много времени и много усидчивости, а усидчивость – это не про Лару. Она любила выхватить суть и запечатлеть ее быстро, в четверть часа. Сутками же выжидать, когда просохнет очередной слой… она искренне не понимала, как у великих мастеров, вроде Айвазовского, хватает на это терпения.

Писала Лара и портреты, хотя чаще они являли собою лишь наброски лиц карандашом или углем. Вообще-то Лара не очень любила показывать выполненные портреты посторонним людям, но, помедлив, начала складывать перед Даною пухлые альбомы. Новая знакомая определенно была Ларе симпатична – казалась непонятной и немного странной. Необыкновенной, одним словом. И, главное, совсем не похоже, что ей нужен Ларин медальон…

Хотя Ларину душу и подтачивали сомнения, ведь Дана, кажется, имеет на тот медальон куда больше прав, ибо она прямая родственница каменному Ворону.

Альбомы же Дана листала с искренним безразличием, только время от времени полунасмешливо комментировала: «Неплохо». Или еще хуже: «Мило». Лара уж отчаялась дождаться от нее иных эмоций – как вдруг отметила, что та напряженно, почти в упор разглядывает один из портретов.

Какой именно – Ларе было не видно.

– У вас получается весьма недурно, Лариса, – только и сказала она.

И очень быстро вернула на лицо привычную маску равнодушия.