Плата за красоту

Пятый «Б», – уличила провинившихся учеников Дондурей, стараясь не вдыхать в себя запах серы. – Ваша работа?

Врать и изворачиваться не имело смысла. Мальчишки виновато потупились:

– Наша.

И тут Дондурей заметила, что Леша Барсуков упорно продолжает держать правую руку за спиной.

– Так, хорошо, что не стали отпираться. Сэкономили нам всем время. Ну давай, что там у тебя, Барсуков? – потребовала она, не обращая внимания на собравшихся любопытных.

– Где? – насупился парень.

– Ну, ты из себя дурачка-то не строй, – подстегнула Дондурей почти весело.

– А-а-а… Это? – Леша неохотно протянул странный предмет завучу. – Нате.

– Да не «нате». – На миг завуч задумалась, как же правильно сказать, но быстро вышла из положения: – Не «нате», а «возьмите, Раиса Андреевна».

– Ну, возьмите, – поправился Барсуков, а Мордвинов шумно вытер нос ребром ладони.

Дондурей не стала его воспитывать, напоминать, что для этих целей существует носовой платок.

– Что это такое? – строго спросила она у ребят и, заметив, что вокруг слишком много ушей, повысила голос: – Так, расходитесь, расходитесь! Вам что, заняться нечем? Идите готовьтесь к уроку. Звонок через пять минут.

Не хватало еще это изобретение на всю школу рекламировать.

– Так что это такое? – напомнила Раиса Андреевна, когда в коридоре первого этажа они остались одни.

– Пугач, – тяжело вздохнув, объяснил Барсуков.

Это слово Дондурей ничего не говорило, но она решила не вдаваться в подробности. И так ясно, что с помощью этого пугача ребята и устроили переполох.

– Я его конфискую. Вы можете отправляться в класс, а завтра утром я жду ваших родителей в школе. И не думайте, что я забуду об этом. Если родители не придут, сама лично удалю вас с уроков. Понятно?

– Понятно, – промычали ребята.

А Раиса Андреевна направилась прямиком к директору. Внутри у нее бушевал вулкан и грозил излиться на голову Федора Степановича. «В школе не дисциплина, а черт-те что, а ему хоть бы хны, – распалялась она. – Достанет свой электронный барометр и меряет давление». И хотя Раиса Андреевна чувствовала несправедливость собственных обвинений, признаваться в этом даже себе не хотелось. Так было удобнее жить, думая, что ты всегда права.