Зеркала Линарии

Желваки юноши ходили ходуном, кончики ушей горели, а кулаки сами собой сжимались. Молчание Грегора не выглядело ни смиренным, ни спокойным.

– Я не могу выполнить Вашу просьбу, староста Проспер, – с трудом выдавил сын прачки.

– Тогда придётся запереть тебя в карцере, – вздохнул дядюшка, – Эй, парни, – крикнул он в окошко неожиданно зычным и громким, для такого добряка, голосом. И, не успел Грегор встать в боевую стойку, как пятеро дюжих молодцов уже скрутили ему руки и потащили из дому. Он что было мочи брыкался и вопил, но безуспешно.

Карцером в деревне называли деревянный домик, отличавшийся от других домов меньшим размером и узким окном, похожим на щель. Дверь запиралась снаружи на два большущих засова. Нарушителя порядка обычно держали взаперти до тех пор, пока остальные жители были согласны по очереди приносить ему миску супа и ломоть чёрствого хлеба один раз в день.

Грегор догадывался, что может остаться в карцере надолго. В Стуле имелось слишком много желающих, чтобы драчливый парень подольше посидел взаперти.

Нынешний год выдался урожайным, голод деревне не грозил, а значит и похлёбку для пленника найдут.

Так и произошло. Миску с едой приносили в полдень и просовывали в прямоугольное отверстие в низу двери. Скудная еда и одинокое сидение в тесной, тёмной и холодной комнатушке, действительно, заставили Грегора серьёзно поразмыслить о собственной судьбе. Вечером третьего дня несвободы парень начал громко требовать, чтобы позвали старосту Проспера. Орать сын прачки всегда был горазд, так что жители соседних с карцером домов сочли за лучшее поскорее выполнить просьбу Грегора Безотцовщины.

– Госпожа моя Юлия, Вы не съели за ужином ни крошки! Мне Питер сказал, – Ада вошла в комнату с тарелкой в руках, – Я принесла Вам рагу. Пожалуйста, поешьте!

Слабое движение руки – и служанка в мгновенье ока заперла дверь на все задвижки и подбежала к кровати.

– Юлия, госпожа, Вам нельзя так, перестаньте! Вспомните, что случилось три года назад! – на лице рыжеволосой девушки была написана непритворная тревога, а в руках откуда-то появился бокал с водой, – Пейте!

Три года назад.

Конечно, Юлия помнила. В двенадцать лет она впервые узнала о себе кое-что, чем не намерена делиться ни с кем и сегодня. Случившиеся с ней тогда истерику и испуг удачно списали на выскочившую прямо под ноги девочке крупную мышь. Мышей принцесса всегда боялась. А в тот раз после нескольких часов рыданий – стала слабой, заболела и три недели провела в постели.