Выбор свободы

– Тьма, – сердито фыркнула Кастина, – тогда ведь и мне придется ехать!

– Всем нам, – осторожно поправил ее Ольсен, – без нашей с Ансом помощи им придется несладко. Неплохо бы и Ранза с братьями позвать… иначе они обидятся.

– Дест?! – подняла на жениха глаза куница, разглядела его огорченно поджатые губы и расстроенно вздохнула. – Придется придумать какой-то хитрый способ… избежать этого праздника.

– Добрый день! – Саргенс стремительно ворвался в столовую на своем шестилапом коте. – Неужели все захотели туда идти?

– Да, – твердо ответил за всех Берест.

– Вызывайте слуг, до дверей доедем. – Чародей не проявил ни малейшего удивления или недовольства, и княжич раздосадованно нахмурился.

Понятно, почему Весю так волнует судьба наказанных, она ведь несколько лет считала себя преступницей. Но неимоверно совестно за себя… ну вот почему он сразу забыл и про ее страхи, и про тех, кому выпала участь пленников?! Вполне заслуженно досталась, как он сейчас понимает… однако от этого ничуть не легче.

Дест подхватил невесту на руки и сел на небольшого призрачного тэрха необычного синеватого оттенка, сразу обхватившего их дополнительной парой мягких лап.

Кастина устроилась на своей зеленовато-серебристой мышке размером с овцу, а Ольсен на черном медведе, носившем на спине подозрительно широкое седло. Секунду помедлив, прадед позвал к себе Ансерта, фантом которого занимался в алхимической лаборатории перетиранием трав и корешков, и маленький отряд вихрем понесся по галереям и залам цитадели.

– Тут потайная дверь, – объявил Саргенс, отпустив своего фантома, – но прежде чем войти, я накину на всех вас полог невидимости и молчания. Не стоит тревожить жителей этого места… позже поймете почему.

Берест немедленно обнял свое счастье за талию: раз их никто не увидит, можно позволить себе такую вольность. После последних слов куницы в его сердце цвело дивным цветом незнакомое прежде счастье. Княжич и раньше верил в любовь невесты, а ее решительные слова о намерении отдать ему свой браслет и переехать в семейные покои словно сняли с души последний камень, замешанный из застарелой обиды и боли, много лет мешавший жить свободно и открыто и дышать полной грудью.