Сирота

– Ты же ходишь на скачки с Мигело? Выясни, какие у него на меня планы. Деньги получишь, как только принесешь ответ.

– Давай сейчас, я и так знаю, – мгновенно сделал выбор будущий лавочник, – но учти, если начнешь скандалить, на меня не ссылайся. Я тебе ничего не говорил.

– Клянусь. Рассказывай.

– Ты ему нравишься… но нужна лишь чтобы скоротать пару ночей. А сватать он собирается Розиту, за ней дают дом, пекарню и лавку.

– Держи, – Миэль сунула доносчику нагретые в кулачке монеты, – и мой тебе совет, сделай из одной медальон, он будет приносить счастье.

Вскочила со скамьи и почти бегом ринулась прочь, спеша попасть домой до заката.

– Счастье? – официант с сомнением покрутил в пальцах монетки, ловко спрятал в свой кошель и ухмыльнулся, – что же ты себе его не приманила?

В дом Миэль ворвалась с последними лучами солнца, едва не столкнувшись с идущим навстречу седым дворецким со связкой ключей в руках.

– Ты очень рискуешь, – неодобрительно качнул он головой, и тише шепнул, – беги быстрее, успеешь к столу.

– Спасибо дон Рушер, – одарила его улыбкой донья Эмиэль и помчалась в столовую.

Есть не хотелось, но огорчать доброго старика она желала еще меньше. Пусть не жалеет ее, когда будет вспоминать. А он будет, как и его жена, кухарка Зарита. Оба служили тут еще в те времена, когда были живы и здоровы отец и мать Миэль а ее появление только ожидалось.

Старинные часы, стоявшие на каминной полке, размеренно отбивали удары, пока Эмиэль с выпрямленной спиной и потупленным взором чинно шагала к своему месту.

Он молчал весь ужин, словно забыв привычные вопросы, и лишь поднимаясь из-за стола, сухо бросил:

– Ты не забыла, какое сегодня число, Эмиэль?

– Двадцать девятое июля, – кротко ответила она, – через два дня первое августа.

Дон Кренорт еле заметно кивнул и направился в кабинет, выкурить перед сном сигару и почитать пришедшие с вечерней почтой письма и приглашения.

А Миэль, проводив его равнодушным взглядом, отодвинула чашку с недопитым чаем и встала из-за стола. Поблагодарила Зариту, чмокнув в круглую щеку, и неторопливо, как подобает воспитанной донне, поднялась по лестнице на второй этаж, в свою спальню.

И только там, накрепко заперев за собой двери, дала волю злым слезам, не опасаясь возможности быть подслушанной.