Три дня Закона

Донельзя расстроенный, домой он не шел, а бежал, чтобы хоть немного согреться, у ворот столкнулся с Наташей.

– Ты чего совсем такой? – спросила она. – Прямо синий весь.

– За хлебом стоял, там такая очередина была, а он, когда всего ничего осталось, взял и кончился, представляешь? – пожаловался ей непослушными губами.

Она как-то по-особому глянула на него, решительно потянула за воротник:

– Пошли, горячим чаем тебя напою, а то совсем окочуришься.

Дома усадила его на тахту, принесла огромные теплые валенки, неизвестно чьи и как здесь очутившиеся, завернула в одеяло.

Он послушно давал ей обходиться с собой, как с малым ребенком, тихо таял от ее заботы, от такой немыслимой близости, когда она склонялась к нему, прикасалась. Впору было благодарить так немилостиво поступившую с ним судьбу, и даже то, что вернулся без хлеба, не казалось уже обломом. Наташа поставила чайник на электрическую плитку, села рядом с ним, участливо спросила:

– Ну, полегчало немного?

Ему в самом деле полегчало, но не хотелось в этом признаваться – чтобы она и дальше заботилась о нем, чтобы продлились эти восхитительные минуты.

– П-пока нет еще. – И очень правдоподобно застучал зубами.

Она снова, как при встрече, непонятно посмотрела на него – и случилось невероятное. Приподняла одеяло, юркнула под него, тесно прижалась, обняла:

– Так лучше?

Он не смог ответить. Показалось, что сознания сейчас лишится – все поплыло перед глазами, сделалось мутным, нереальным.

– Ты чего, язык проглотил? – послышался откуда-то издалека ее голос.

Что происходило дальше, осмыслению уже не поддавалось. Отдельно, независимо от него пришли в движение руки, он тоже обнял Наташу, ткнулся в нее губами. Ткнулся с закрытыми глазами, никуда не целясь, но угодил ей прямо в губы и, осознав это, едва не задохнулся. Наташа не шелохнулась, словечка не произнесла, только почувствовал он, как, дрогнув, напряглось ее тело. И не понять было, сколько просидели они так, молча, недвижимо, секунды или часы.

Наконец она еле слышно сказала:

– Чайник кипит…

И от звуков ее голоса сразу встрепенулась тишина, все вернулось, обрело прежние контуры и краски. Наташа высвободилась из его ослабевших рук, отбросила одеяло, подошла к подоконнику, на котором стояла плитка, сняла с нее чайник, поставила на лежавший рядом асбестовый кружок и застыла у окна, не поворачиваясь к нему.