Угроза для жизни

Дым Белянович твердо на него смотрел. Казалось, он раздумывает, сказать ли что-то еще, но будто передумал, отвел глаза и взглянул на красную верхушку молодого клена, росшего неподалеку. Зароков принялся угрюмо перебирать плетеные ручки авоськи. Говорить ему не расхотелось. И тогда Дым Белянович заговорил сам:

– Вы знаете, как непросто быть настоящим учителем. Ибо он не отделяет себя от учеников. И личный пример учителя – от того, насколько хорошо он знает свой предмет до манеры общаться с завучем или первоклашкой – может многое дать его ученикам.

Учитель учит думать. Учит быть человеком. Учит быть ответственным за свои поступки – любые поступки. Учит быть самим собой – и это самое непростое.

Он легко, не по годам, поднялся со скамейки.

– Всего доброго, Николай Иванович, – произнес он, шикарным жестом приподнял над благородными сединами шляпу и пошел куда-то по дорожке, обдав Зарокова смесью удивительных запахов, из которых ему удалось выделить лишь некий абсолютно незнакомый одеколон.

Зароков задумался, продолжая сидеть на скамейке. Однако глухо звучавший где-то баян подозрительно смолк, затем в доме кто-то зычно рявкнул: «Э, нет, свидетели нам не нужны!», стал нарастать непонятный шум, и не успел Зароков опомниться, как дверь подъезда распахнулась и на дорожку, возле которой он сидел, вывалилась целая толпа – мужчины в костюмах и галстуках и женщины в платьях и туфлях на шпильках. Прямо напротив скамейки с Зароковым остановились двое, обмотанные лентами с надписью «свидетель»: девица в неудержимо коротком платье и угловатый мужчина с черными усами.

Они задрали головы и принялись орать в две глотки:

– Ди-ма! Жан-на! Ди-ма! Жан-на!

Толпа подхватила эту речевку и Зарокову на мгновение показалось, что он на стадионе, где болельщики ревут то ли «ди-на-мо», то ли «шай-бу». Спустя минуту яростных криков дверь подъезда отлетела в сторону, вынося наружу маленького потного толстяка в распахнутом пиджаке, пискнувшего: «Пр-рошу любить и…»

И тут сбоку неразборчиво грянул туш баян, а из подъезда вывалился тощий жених, похожий на сложенную гладильную доску, волочащий на руках дородную невесту, закутанную в меха поверх чего-то белого вперемежку с полупрозрачным.

Жених коварно оступился, невеста завизжала, кто-то из толпы рванул на помощь. Молодуху подхватили, выбив из-под нее хрупкую конструкцию мужа, и торжественно водрузили на асфальт.

«Надо же! – с досадой подумал Зароков.