Дорога без следов

– Надеюсь, вы понимаете, что может произойти, если сведения о связи генерала Рокоссовского с немецкой службой безопасности окажутся верны? – не поднимая головы от лежавших перед ним бумаг, тихо спросил Молотов. – И что вы думаете о других генералах?

– Вячеслав Михайлович, – нервно хрустя пальцами, заметил Каганович, – может быть, мы поторопились? Поторопились, когда сняли с генерала Рокоссовского ранее выдвинутое обвинение в измене и доверили командование войсками, вернув из заключения, где он находился… И теперь получаем из-за рубежа и с той стороны фронта только лишь новое подтверждение ранее выявленной измены?

Говоря, он неотрывно смотрел на руки Сталина, занимавшегося трубкой.

– Имеющиеся материалы не дают оснований подозревать других военачальников, – чужим голосом сказал Ермаков. – А для обвинения в измене командующего фронтом генерала Рокоссовского необходимо иметь неопровержимые доказательства.

В кабинете вновь повисла гнетущая тишина, Сталин сломал еще одну папиросу, неторопливо набил трубку и поднес к ней горящую спичку. Глядя на ее пламя, угасшее около его пальцев, словно не решаясь коснуться их, он тихо спросил:

– Обвинить в измене?.. – переложив трубку в левую, искалеченную еще в царской тюрьме руку, поднял голову и острыми глазами, в глубине которых притаился гнев, посмотрел в лицо побледневшего Ермакова.

– Что думаете вы, лично?

– Нами сделаны необходимые запросы, для работы выделена специальная группа сотрудников, а в штаб войск, которыми командует генерал, направлено несколько опытных оперативных работников, под видом пополнения Смерш и охраны штаба фронта.

– Но зачем, зачем? – не выдержал Каганович. – Зачем в тыл к немцам, а?

– Для проверки полученных сведений, – чуть повернул к нему голову генерал.

– Мы пока не услышали, что думаете лично вы, – мундштук трубки Сталина, как дымящийся после выстрела ствол, поднялся и ткнул в сторону груди Ермакова.

– Думаю, товарищ Сталин, что заговора нет! Полагаю необходимым срочно провести новую доскональную проверку данных.

Опустив руку с трубкой, Сталин отвернулся, встопорщив усы в кривой пренебрежительной усмешке.