Виктория

А ты считаешь, мне нужно было рассказать ему о домовых, которые не бросали его?

– Почему они не остались в том доме, где жил раньше дедушка?

– Твой дедушка перестал их видеть, но не перестал их любить. Поэтому они продолжают за ним следовать, – ответил он и задрожал.

– Что случилось, Домовой? Ты весь дрожишь!

– Они…говорят, говорят…они.

– И что же они говорят?

– Они приказывают мне, чтобы я немедленно покинул их частные владения, в которые я не имел право вторгаться без разрешения. Я нарушил свод правил и указов.

– Извините меня, – начал извиняться Домовой, его голос дрожал. – Я не хотел вам причинять неудобства и не знал, что это ваши владения. Пожалуйста, не наказывайте меня за мою бестактность и безграмотность. Я сейчас же покину это дом. – Он посмотрел на Вику и сказал. – Мне нужно как можно быстрее покинуть этот дом. Тебя мама отпустит на улицу?

– Если она не отпустит – я сама уйду.

– Можешь.

– Спасибо, мамочка! Я побежала!

– Беги. Только будь осторожна и смотри по сторонам, когда переходишь дорогу. И…

– Не переживай мам, я помню, далеко убегать нельзя, – добавила Вика и побежала к входным дверям.

– Неугомонная девочка, – сказала Мария, глядя вслед убегающей Виктории.

– Ты такая же была, – добавила бабушка. – Мне не вериться, что она нынче пойдет в первый класс.

– Ой, мам, и не говори. Еще вчера, казалось бы, стирала ее грязные пеленки с крохотными пинетками, кормила грудью и радовалась, когда она сказала первое слово «Ма». Она замолчала, быстро вытерла слезы руками и отвернулась от матери, посмотрев в окно. – Прости. Всегда себя считала сильной. Но тут ничего с собой не могу поделать. Абсолютно. Не хочу ее отпускать. Просто не хочу.

– Не за что извиняться. Не переживай, моя дорогая, школа не так страшна, как, например, свадьба собственной дочери, когда понимаешь, что теперь ты ее отпускаешь НАВСЕГДА, как белокрылую голубку из стальных оков. – Бабушка подошла к Марии. – Никогда не забуду, как я три или четыре дня подряд рыдала, укутавшись в подушку и закрывшись с ног до головы теплым одеялом, чтобы твой папа не видел моих «стыдливых» горьких слез.