Больной апрелем. Рожденный в СССР

– Давай перейдём в купе, здесь очень холодно, – внезапно предложил мой попутчик.

– Да разве это возможно? Ведь я уже спрашивал проводников, и ответ был однозначный: «Нет мест!», – с сожалением вздохнул я.

– Ну, это смотря как спрашивать. У вас десятка найдётся? – улыбнулся он.

– Какой разговор, я готов и больше заплатить, только бы избавиться от этого холода!

Он тоже достал червонец и двинулся в направлении купейного вагона. Через некоторое время мы уже сидели в отдельном купе, где, кроме нас, никого не было, и пили принесённый проводником чай.

Если, конечно, эту бурду можно назвать чаем. Общий вагон к тому времени уже более-менее прогрелся, и, не опасаясь за здоровье бойцов, я с чистой совестью мог остаться в купе, которое было положено мне по статусу.

Евгений Львович, выглядевший поначалу замкнутым и молчаливым, оказался интересным собеседником. Наверное, не было ни одной темы, на которую бы мы с ним не поговорили. К тому же он умел замечательно слушать, и я в свою очередь, проникшись к нему симпатией, почитал ему стихи и прозу из моих последних книг.

А когда признался, что мечтаю написать роман о настоящей, но трагичной любви, он вдруг задумался и, как мне показалось, слегка побледнел.

– Знаешь, – произнес он после паузы, – а у меня для тебя есть такой материал.

К этому времени мы уже окончательно сблизились и перешли на – ты. Потянувшись к своей сумке, которая была почти пуста, он вынул из нее пакет и протянул мне.

– Бери-бери – думаю, это как раз то, что тебе надо, – глухо выговорил он.

– Да ведь я не настолько известный и талантливый писатель, чтобы ты мне мог что-то доверить, – растерялся я.

– Ты почитай, потом поймешь. Тут и таланта не нужно, главное – написать да в печать сдать. Ну, может, поправишь кое-что с точки зрения литературы.

Я бережно развернул пакет, и из него выпали письма. Все они были адресованы Евгению, обратный адрес на конверте неполный – только город Ленинград и подпись. Я чувствовал, что это что-то глубоко личное, очень интимное, и первым моим порывом было вернуть письма обратно.

Однако, взглянув на меня не терпящим возражения взглядом своих вдруг ставших серьезными зелёных глаз, он твердо произнес:

– Другому бы не отдал, а тебе верю. Только чтобы обязательно был роман, хоть и короткий. И еще… Содержание я знаю наизусть, если соврешь – не прощу.

Взяв письма, я уложил их в дипломат как самую дорогую реликвию, хотя в глубине души совсем не был уверен, что у меня из этого что-то получится.