Отрочество

* * *

– Поговорили, – Владимир Алексеевич несколько красен от выпитого спиртного, да и запашок таки да, но по поведению – ни разочка! Сидит себе напротив, за столом, в пропотевшей рубахе с подвёрнутыми до локтя рукавами, задумчивый весь.

Время сильно заполночь, и хотя он тихохонько прокрадывался, но я и не спал. Ждал! Сна ни в одном глазу, ажно потряхивает от нервной ситуации.

– А ведь ты взрослый совсем, – и взгляд такой на меня, што вроде как и сожаление даже, – Мальчишка ещё совсем, и глупости делаешь нередко, но – взрослый!

– Скажи, – и глаза в глаза, – честно только! Смог бы документы достать без моей помощи?

– Ну, – жму плечами, мне почему-то отчаянно неловко от этого разговора, – канешно! Проблемней, это да! Потратиться пришлось бы мал-мала.

– Решаемо, – эхом отозвался опекун, самую малость уйдя в себя, – в двенадцать лет решаемо, н-да… И зачем я тогда?

– А штоб был! – я как сорвался с места, да нему! Обхватил за плечи и держу накрепко, будто тот убежать куда засобирался, – Потому што! Любят же не за што-то, а так! И Санька! За себя-то да, а он?

Говорю, говорю… малосвязное такое, просто штоб не останавливаться.

Молчание, и чувствую, будто он отдаляется от меня.

– Эх ты, чижик…

Разом всё и поменялось. Сели потом чай пить, улыбаемся. На улице непогода разыгралась – да такая, што чуть не котов сносит, а вот ей-ей, один из лучших дней!

– Панамщик! – неожиданно засмеялся дядя Гиляй, негромко совсем, – Охо-хо! Слово дал – не писать, пока деньги с этой аферы на благотворительность идут!

– Не передумал? – неожиданно сменил он тему.

– Нет! Половину на больничку мою! Ну…

– Я понял, – кивнул опекун.

– Вот… четверть – на Еврейскую в Одессе. Она уже не собственно еврейская, а без разбора всех принимают, одно только название осталось. А четверть… ну, не знаю пока. Можно в Сенцово школу выстроить? А? Если по деньгам нормально будет, то и не просто школу с содержанием учителя, ну и так – вообще всё с ней, по возможности.