Отрочество

Не-е… такое счастье и нам не нужно!

– Значица, так! – решительно взмахнув рукой, я проводил печальным взглядом вылетевшие из рожка остатки лакомства, шмякнувшегося на раскалённую мостовую, – Двойру – на хуй!

– В смысле, – поправился я, пунцовея, – не так штобы и прямо туда, а просто…

– Мы поняли, – торопливо перебил меня Санька, весь малиновый и чуть не дымящийся. А Мишка-то! Но не заостряю, потому как и без того – ситуация!

– Дела мои, – продолжаю, – ни разу не скорбные, а вполне себе и да! Так што от слов своих о благотворительности не отказываюсь, но немножечко не сразу.

– Сперва, – и тут я снова начал пунцоветь, – Фирке… кхм, приданное!

Голос сорвался в писк, но браты не стали смеяться, только Санька губу закусил и отвернулся чуть.

– … машинку швейную! Не из-за тебя! Давно подумывал, а тут так вот совпало. А?

– Ну… – Мишка задумался, – заодно и поучу, так?

– Ага! Она ж вроде толковая?

– Соображает, – пожал он важно плечами, – станет портнихой или нет, а поднатаскать за лето, штоб хоть себе и домашним што-то простое шила – вполне.

Взгляд за Саньку, исполненный всякого коварства…

– … панталоны, к примеру!

Выпад пропал впустую, Чиж только плечами этак насмешливо. Художник! Панталонами таким не смутишь, потому как – развращённые они там, даже и баб голых рисуют.

– Какую брать будешь?

– Будем, – поправляю я Мишку, – тебе решать! Ты специалист.

– Хм, – он чуть прикусил губу и кивнул задумчиво, – подумаю.

– И… – чуть выдыхаю, – к доктору сходим.

В ответ на вопросительный взгляд вытаскиваю изрядно засалившуюся статью. Как он на это… – Хирург, – Мишка весь одеревянел, – с Москвы… тогда ещё?

– Ну… – неловко пожимаю плечами.

– Спасибо! – и только рёбрышки мои – хрусть! До боли! – Даже если и не выйдет ничего, я теперь знаю – у меня есть настоящий брат! Братья!

Санька обоих нас обнял. Постояли так чуть, и неловко стало, на улице-то обниматься. Разомкнулись. Мне только важным показалось уточнить:

– Чистое дело-то.

Машинку Двойре возвращали без скандала, хотя тёте Песе хотелось много и громко высказать за чужую нравственность. Смолчала. Но так красноречиво, шо прямо-таки талант! Верю! Заместо тысячи слов – только губы поджатые, и такой себе взгляд постно-ехидный, што мне поаплодировать захотелось.